Роман Джона Уильямса «Стоунер» традиционно канонизируется литературной критикой как элегическая драма о «бедном профессоре» и трагедии «маленького человека». Однако при детальном структурном и психологическом анализе эта нарративная конструкция распадается. Вместо исследования трагической судьбы автор предлагает романтизацию эмоциональной инертности и пассивности, ответственность за последствия которых герой последовательно перекладывает на внешние обстоятельства.
К середине Стоунер стал вызывать у меня такое отторжение, что последние главы я дочитывала исключительно из принципа, иронизируя над очередным его нелепым поступком.
Я искренне не понимаю, почему я должна возводить в культ персонажа, который сам себя до этого довел.
Стоунер — пассивен до крайней степени. За ним неприятно наблюдать, и невозможно ему сочувствовать. От изнасилования жены до наблюдения за тем, как его дочь спивается — он не изменился.
У меня сложилось ощущение, что в этой книге восхваляется культ мужского страдания и безэмоциональности. Стоунер — это действительно типичный «отстраненный отец», который абсолютно не эмоционален, просто плывет по течению жизни, полностью равнодушен к собственной семье, а затем смотрит на плоды своих действий и удивляется, как всё пришло к такому финалу.
Главный изъян романа кроется в выборе нарративной техники. Уильямс сознательно стилизует текст под сухую биографическую хронику, злоупотребляя методом пересказа (tell, don't show).
В тексте часто появляются такие выводы как «Это облегчение он, впрочем, в известной мере мог понять: университет Миссури был для него источником того тепла и чувства безопасности, что он недополучил в детстве дома, и он не был уверен, что сумеет обрести нечто подобное в другом месте.». Уильямс сознательно стилизует роман под биопик или историческую хронику с целью охватить всю жизнь одного человека от юности до смерти. Но все же этот прием даже спустя несколько глав продолжал влиять на моё погружение в текст, а Стоунер ощущался как оболочка персонажа, а не полноценный человек, которого понимаешь и хочешь ему сочувствовать.
Даже самая главная часть — любовь Стоунера к литературе, опять же, подана через пересказ. И когда Слоун говорит, что Стоунеру прямой путь в преподаватели, потому что видит в нём «любовь», я как читатель этого не вижу, так как все до этого момента было очень сжато в сухой хронике.
Как читателю, мне эту «любовь» не доказали, а просто предъявили как факт, чтобы быстро передвинуть фигуры на доске и подвести Стоунера к академической карьере.
В итоге из-за этого стиля я не прониклась Стоунером, и от того, что все описано вскользь, у меня ощущение, что все события прошли мимо меня и мимо него.
Сама же тема преподавательства и университета настолько увядает на фоне пересказа и пассивности Стоунера, что почти полностью исчезает.
Больше всего раздражает его внезапное чудесное превращение в «гениального преподавателя». Уильямс снова использует сухой пересказ там, где требовалось показать реальную трансформацию. Нам сначала показывают, как Стоунер мямлит и не может связать двух слов перед студентами, а потом просто ставят перед фактом: «прошли годы, и он вдруг обрел страсть и стал прекрасным лектором».
Для академического романа это огромный пропуск. Читателю не дают проживать этот рост вместе с героем, не показывают, как именно литература изменила его педагогику. Вместо демонстрации того, как именно литература преображает его педагогику, нам просто «выдали справку» о его успехе, чтобы двигать сюжет дальше.
Книгу хочется охарактеризовать фразой «мужицкая книга, написанная мужиком для мужиков». «Стоунер» в определенном смысле стал культовой книгой среди читателей-мужчин именно потому, что он романтизирует тихое мученичество и инертность: «я просто делал то, что должен был, терпел плохой брак, ходил на работу, меня никто не понимал, но я нес этот крест».
Для многих это выглядит как глубокая трагедия «маленького человека», но с точки зрения оптики, чувствительной к агентности и внутреннему выбору, это действительно считывается как отсутствие глубокого рефлексивного выбора и мужской миф о тихом героизме. Стоунер не выбирает, он соглашается. Женится, потому что пришла пора и попалась девушка; меняет профессию, потому что профессор сказал «это любовь»; терпит холод дома, потому что «ну, так сложилось». А его пассивность и неспособность прокоммуницировать свои желания подаются почти как благородное терпение.
Под конец квинтэссенция его пассивных желаний и бездействия превращается в полный абсурд.
«Стоунер хотел бы видеть внука чаще, но он не говорил Грейс о своем желании»
И вся семья заставляла меня рвать на голове волосы:
«- Не имеет значения, папа, — сказала Грейс. - Мне все равно.
Он не стал ничего говорить и позволил жене и дочери строить планы без него.»
Потрясающий отец года, ничего не скажешь. А затем, когда дочь начинает спиваться, он тоже с этим ничего не делает.
К концу книги я пришла к выводу, что не считаю, что Стоунер — это хороший и прописанный персонаж. Обычно в писательстве, когда ты прописываешь персонажа, тебе нужно ответить, как персонаж себя поведёт в такой ситуации или в другой ситуации. Но проблема в том, что Стоунер во всех ситуациях (кроме академических) демонстрирует полное равнодушие, и такой герой выглядит нежизнеспособным, ведь ему на всё все равно. Это базовый принцип построения трехмерного персонажа: у героя должны быть внутренние мотивы, противоречия и, главное, реакции на внешние раздражители.
Полноценный персонаж не может реагировать на абсолютно разные жизненные катастрофы — от смены домашнего кабинета до разрушения личности собственной дочери — одной и той же эмоциональной заморозкой. Это делает его не «сложным и трагичным», а нарративным манекеном, подстроенным под одну задумку автора.
Больше всего раздражает его внезапное изменение характера под угоду сюжету и опять же под «страдания ради страданий» в части со студентом Уокером. Самое фальшивое в конфликте с Уокером и Ломаксом — это резкий сдвиг в поведении Стоунера. Всю жизнь до этого Стоунер выбирал путь наименьшего сопротивления. Он пассивно плыл по течению, сглаживал углы, диссоциировал на собственном сватовстве, молча отдавал кабинет и дочь Эдит, лишь бы не вступать в открытый конфликт. Но внезапно в истории с Уокером он превращается в бескомпромиссного рыцаря академической морали, который готов разрушить свою карьеру, терпеть унижения от руководства и страдать ради «высшей справедливости» и стандартов оценки.
Это считывается как «страдание ради страдания» (misery porn). Автор искусственно выкручивает принципиальность героя именно сейчас, чтобы поместить его в роль благородного мученика, которого травят злой инвалид и коррумпированный декан. Эта правильность действительно не вытекает из его предыдущего характера — она выглядит как сконструированная автором функция для создания драмы.
То же происходит и дальше. Буквально в одной главе Стоунер из кожи вон лезет, чтобы отвоевать свое расписание, а в следующей описывается как он смотрит как его дочь толстеет, потом худеет, потом ночами гуляет, не хочет уезжать, беременеет и т.д. И он за этим просто НАБЛЮДАЕТ.
Из этого вытекает вопрос: почему в академической среде он способен плести административные интриги, отстаивать расписание и вступать в открытые состязания, а в собственной гостиной моментально превращается в бессловесную ветошь?
Уильямсу нужно было, чтобы в университете была драма, а дома — мученичество, поэтому Стоунер ведет себя как кукла, выполняющая команду автора.
Из этого вытекает проблема сопереживания от читателя. Когда персонажу на всё наплевать, читателю становится наплевать на персонажа. Невозможно сопереживать герою, у которого нет эмоциональной вовлеченности даже в собственную судьбу. Вся его «глубокая рефлексия» существует только в виде закадрового текста автора, но никогда не проявляется в действиях.
Из плюсов мне понравилось, что сюжет плотно связан с реальной историей и будто читаешь историю Америки: война, сухой закон, крах банка и т. д.
А также момент в восьмой главе, когда Эдит начала ему мстить за то, что он угробил ее жизнь и насиловал и стала выливать это обратно за счет дочери и вытеснением его из его кабинета.
Восьмая глава (и вообще всё то, как Эдит захватывает пространство дома) — это идеальная иллюстрация того, как жертва, у которой нет прямого голоса и возможности уйти, начинает отвоевывать контроль единственным доступным ей способом: через бытовой микро-террор.
Уильямс, возможно, писал это с сочувствием к Стоунеру (как к «бедному отцу, у которого забрали дочь и кабинет»), но читательский анализ вскрывает обратную сторону: это закономерная реакция сломанной женщины, которая возвращает себе власть единственными ядовитыми методами, которые у неё остались.
Метод «пересказа вместо показа» (tell, don't show) превращает роман в сухую энциклопедическую справку: «Стоунер жил, Стоунер грустил, Стоунер стал лучше преподавать, Стоунер умер».
Из-за того, что все ключевые трансформации даны вскользь и за кадром, между читателем и персонажем образуется глухая стена. События действительно пролетают мимо — и мимо героя, и мимо нас.
Я абсолютно не должна называть эту книгу хорошей только потому, что вокруг неё раздут интеллектуальный культ, и не буду.
Книга паразитирует на патриархальном мифе о «тихом мужественном страдании». Мужчина в этой парадигме не должен менять мир, защищать дочь или строить здоровые отношения. Ему достаточно просто терпеть, эмоционально заморозиться, красиво вздыхать у окна и сгореть на работе.
И читатель якобы должен биться в экстазе от того, какой он «глубокий и благородный». На деле же перед нами токсичный культ безэмоциональности, где пассивное разрушение собственной семьи приравнивается к святости.
3 понравилось
