Видео Иисус

– Священное писание совершенно, – сказал он. – Этому мы учили людей столетиями, пока они не поверили – во благо себе и во обретение мира в душе. Могли ли мы допустить, чтобы что-то к нему добавилось? Нет, не могли. Могли ли мы допустить, чтобы обнаружилось, что Иисус сказал что-то другое, а совсем не то, что передаётся из века в век? Нет, не могли. Могли ли мы допустить, чтобы всё смешалось и спуталось, чтобы открылись двери сомнению, чтобы вера была разрушена? Но без веры нет мира в душе. Наш долг состоит в том, чтобы дать человеку возможность поддерживать веру – даже ценой потери этой веры нами самими.

– Это не играет роли, неужели вы не понимаете? – повернулся он к Эйзенхардту. Присутствие постороннего слушателя ему, видимо, не особенно мешало. – Будь то Иисус, Будда или кто угодно, о ком мы даже не слышали ничего, но я вижу по нему, какой может быть жизнь. Вижу, что дело совсем не в том, чтобы чего-то добиваться, что-то завоёвывать. Что мы в этом мире не для того, чтобы обогнать, оттеснить и перещеголять других и одержать победу на всех дорожках. Нет никакой разницы, выиграл ты или проиграл, настоящей разницы нет.

Будь то Иисус, Будда или кто угодно, о ком мы даже не слышали ничего, но я вижу по нему, какой может быть жизнь. Вижу, что дело совсем не в том, чтобы чего-то добиваться, что-то завоевывать. Что мы в этом мире не для того, чтобы обогнать, оттеснить и перещеголять других и одержать победу на всех дорожках. Нет никакой разницы, выиграл ты или проиграл, настоящей разницы нет. Раньше я думал, что смысл жизни состоит в том, чтобы выиграть любой ценой. Условно говоря. Тогда я этого не осознавал, это теперь я задним числом понимаю, что так было со мной. Это была позиция, когда говоришь себе: "Вот как только я...". Как только заработаю первый миллион, тогда. Как только я стану знаменитым, тогда. Всегда только «тогда, тогда, тогда». Я думал, если я выиграю гонку, тогда моя жизнь и станет настоящей жизнью. Но сколько гонок я ни выигрывал, того приза я так и не получал. Это «тогда» так и не наступало. Поэтому я бежал все дальше, ставил себе все более высокие планки. К тому моменту, когда я начал состязание с Джоном Кауном, я уже по-настоящему отчаялся, потому что достиг многого, а изменений в жизни все не наступало…
Когда я увидел это видео, я понял: вот настоящая жизнь. И понял, что она всегда была. Я просто был неспособен ее воспринимать, радоваться тому, что есть. Жизнь, настоящая, действительная жизнь уже состоялась, а я все время ее не замечал. Потому что постоянно был очень занят. Но мне надо было сперва своими глазами увидеть, как кто-то другой умеет ценить момент, предаваясь ему всеми чувствами. Вот тогда я это понял.

И как минимум раз в год он уезжал в какие-нибудь дальние края. Обычные путешествия, сколько он себя помнил, всегда вызывали у него отвращение: куда-то ехать, чтобы осматривать достопримечательности, казалось ему совершенно бессмысленным. Люди, которые так поступали, обычно похвалялись тем, что знают хороший ресторанчик на Цейлоне или объехали верхом египетские пирамиды, однако расспроси их понастойчивее — и окажется, что в своём родном городе они не знают ничего, кроме пивной по соседству, и понятия не имеют, ради каких таких достопримечательностей сюда приезжают люди со всего света — может быть, из того же Египта, — движимые точно таким же снобизмом. Нет уж, только не это.