За боем бой

По ночам Боровскому снились его белоколонный дом в Перми, нежная, правда, немного капризная жена, маленькая дочь очаровательная девчушка с черными как смоль волосами и ярко-голубыми глазами. Когда он вспоминал о них, забывались другие страшные мысли о том, что прав Достоевский и единственное, чем можно доказать свое презрение к гнусностям жизни, – это добровольно уйти в небытие. Кстати, такие соображения и раньше частенько посещали поэта, особенно с похмелья.

– Ах, Владимирцев, душа моя, – Боровский закатил глаза, – если бы в конце концов не ждала нас впереди смерть – жизнь была бы очень забавной штукой. Смерть, к сожалению, все портит, но, может быть, и она какая-нибудь уморительная шутка, суть которой понимаешь только за секунду до того, как перестаешь дышать.

– Отбрила! И ведь как отбрила! Умница! – со смехом хлопнул меня по плечу проходивший мимо Боровский. – Кто же так знакомится с дамами, глупенький! Ведь Печорина женщины любили не за то, что он остроумный, а за то, что – несчастный!

мой отец – странный человек, добрый, умный, честный, но странный. Какой-то на всю жизнь испуганный. Хотя, конечно, многое я могу понять: он, как говорится, из кухаркиных детей, учился на медные деньги. Иногда отец начинал развивать теорию о том, что несправедливость и неудача суть движущие начала человеческой судьбы:
– А счастье – это, милостивый государь, тупик, летальный исход! Да-с!

Беспомощность портит царей не хуже власти.

- Мнения, Андрей Сергеевич, для того и существуют, чтобы их менять. И в этом их отличие от убеждений.

- Самое трудное - выбирать самому, даже ошибку потом свалить не на кого…

- Реликтовое насекомое, - сказал он. - Царства встают, рушатся, а он ползет себе и ползет. Таракан - ровесник динозавров, а знаете, прапорщик, почему выжил? В щелях умеет отсиживаться...