Магия и тайна Тибета

Молодой монах в поисках духовного наставника тоже напоминает образ своего предшественника. Пусть не равный по усердию Наропе или Миларепе, во все времена являющим собой характеры исключительные, он все же готов переносить необычайные трудности, приносить множество жертв и видеть много чудес. И потому фантастические приключения прошлого вновь живут каждый день во всех уголках Страны снегов. Однако, какими бы варварскими ни показались физические страдания, которым отшельники считают нужным подвергать своих учеников, это лишь самая легкая часть обучения. По-настоящему мучительными становятся чисто умственные испытания. Начинаются они с того момента, как у кандидата в послушники возникает мысль попросить наставлений у отшельника-мистика. Обо всех этих гомченах ходит столько слухов, жизнь их настолько таинственна, а внешний облик и слова, лишь изредка произносимые, так странны, что тибетцы при виде их сразу впадают в суеверный страх, в тысячу раз более сильный, чем тот, какой испытывают они перед демонами и богами. Но быть может, отшельники и должны представать такими, потому что люди верят – обладают они силой порабощать богов и демонов. Сбившиеся с пути путешественники или охотники не раз рассказывали: бродя по пустынным горам, видели неясные силуэты нечеловеческих существ, входящих в отшельнические скиты.

Если Наропа показал себя мягким духовным отцом, то с Марпой дело обстояло по-другому. Мучил он бедного Миларепу много лет, заставляя строить дом. А когда работа приближалась к концу, несколько раз приказывал разрушить построенное и строить здание заново. Приходилось Миларепе выкапывать камни и приносить их на спине к стройке. Терлась о спину тяжелая ноша, и образовались на спине раны, и стали нарывать, потому что в них попадала земля и грязь. Марпа притворялся, что не замечает мучений ученика. А когда наконец, поддавшись на уговоры жены своей Дагмедмы[88], лама снизошел до того, чтобы взглянуть на кровоточащую спину Миларепы, то холодно посоветовал ему покрывать спину куском войлока с отверстиями, дабы изолировать раны. Этот способ широко использовался в Тибете, чтобы излечить стертые спины вьючных животных. Дом, построенный Миларепой, все еще стоит в Лхобраге (Южный Тибет). Тибетцы нисколько не сомневаются в полной достоверности подобных историй. Не стоит нам соперничать с ними в доверчивости, но лучше остерегаться рассматривать все это как простую выдумку. Ошибка и считать, что такие факты относятся к отдаленному прошлому и не встречаются в наши дни. Тибетский менталитет не изменился со времен Марпы; в домах многих лам я видела ту же обстановку, обычаи – точно как описываются они в тибетской литературе, а Марпа для меня воплощение хозяина дома.

В 1922 году я посетила его преемника или, скорее (в соответствии с тибетскими верованиями), его самого: после нескольких смертей и новых рождений он все еще занимает место настоятеля гомпа Дзогчен. Дикий вид места, где расположен монастырь (на берегу обширных северных степей, поросших ковылем), так подходит, чтобы настроить сознание на фантастические, мрачные размышления, хотя Падма Ригдзин, принимавший меня, ничуть не казался погруженным в меланхолические раздумья. Коммерческие планы совместно с детскими капризами – вот что занимало его: он подробно расспросил меня о Французском Индокитае и Бирме, интересуясь их импортом и экспортом; особенно желал знать, можно ли выписать оттуда павлинов, так как страстно желал включить этих птиц в свою зоологическую коллекцию живых животных.

Вечер затенил яркое зеркало озера, пока я раздумывала над странностями мышления народа, придумавшего чод и множество других мрачных практик. Фантастическая процессия облаков, освещенных луной, прошагала вдоль соседних горных вершин и исчезла в долине, окружавшей меня войском едва различимых фантомов. Один из них выступил вперед по тропе из света – и внезапно растворился в темной, как ковер под его ногами, воде. Прозрачный великан, глаза его – звезды, сделал мне какой-то жест длинной рукой, высунувшейся из разлетающихся на ветру одежд. Что он, зовет меня или велит уходить?.. Не разберу. Вот он подходит еще ближе – такой настоящий, живой… Закрываю глаза, прогоняя галлюцинацию. Чувствую, как меня заворачивают в мягкий, холодный плащ, тонкая субстанция проникает в меня, вызывая дрожь… Какие странные видения, должно быть, видели сыновья этих призрачных, диких мест, эти послушники, воспитанные в суевериях, посланные своими духовными отцами в ночь, – они одноки, воображение воспалено сводящими с ума ритуалами. Сколько раз во время бури, налетевшей с высокогорий, слышали они, наверное, отклики на свои заклинания и содрогались от ужаса в крошечных палатках, на расстоянии многих миль от людей. Очень хорошо понимаю, какой страх испытывают исполнители чода. И все же думала, что во всех историях о трагических последствиях ритуала немало преувеличений, и относилась к ним со значительной долей скептицизма. Однако с годами собрала немало фактов, которые убедили меня, – стоит с большей верой относиться к этим рассказам.

Иные ламы совершают чод, пройдя сто восемь озер и сто восемь кладбищ. Тратят на это упражнение годы, бродя по всему Тибету, а еще по Индии, Непалу и Китаю. Кто-то удаляется в пустынные места, чтобы там ежедневно исполнять чод в течение долгого или короткого периода времени. В чоде есть завораживающий момент – его не передашь, сухо читая описание ритуала в обстановке, совершенно отличающейся от той, в которой он отправляется. Как и многих других, меня привлек особый, суровый его символизм и фантастический природный фон, образуемый дикими местами Тибета. Впервые начав свои странные паломничества в одиночку, я остановилась у чистого озера с каменистым берегом; окружающий пейзаж, голый и бесстрастный, лишенный и радости и печали, исключает и чувство страха, и ощущение безопасности. Здесь испытываешь только одно – погруженность в бездонную пропасть безразличия.

Нередко случается, что лама (часто представитель целой линии тулку) предсказывает на смертном одре страну или район, где он родится вновь. Иногда добавляет различные подробности о своих будущих родителях, обстановке, царящей у них дома, и т. д. Вопреки мнению, превалирующему в южных школах буддизма, ламаисты верят, что между смертью и последующим рождением человека на земле проходит некоторое время. В этом промежутке основное сознание – то, которое вызвало повторное рождение, – бродит в лабиринтах бардо[59], разыскивая свой путь. Как правило, после смерти ламы тулку проходит около двух лет, прежде чем казначей, главный управляющий или другое духовное должностное лицо его монастыря начинают искать его реинкарнацию[60]. К этому времени ребенку, который считается этой «реинкарнацией», обычно уже исполняется один или два года. Случается, что реинкарнация откладывается на более поздние сроки, но это происходит в исключительных случаях.

Здесь не придумать ничего лучшего, чем процитировать объяснение понятия «тулку», данное мне далай-ламой. В первой главе я уже рассказывала, что в 1912 году встретила далай-ламу в Гималаях, где он тогда жил, и задала ему несколько вопросов относительно ламаистского учения; ответил он мне устно. После этого, чтобы избежать непонимания, попросил меня написать список новых вопросов по темам, еще оставшимся для меня неясными; на эти вопросы дал письменные ответы. Приведу цитату из документа, любезно мне предоставленного далай-ламой: «Бодхисаттва[53] – это основа бесконечных магических форм. С помощью силы, образуемой в состоянии совершенной концентрации сознания, он может в одно и то же время переносить свой фантом (тулпа)[54]в тысячи миллионов миров. Создать не только человеческую форму, но и выбрать любую другую, даже форму неодушевленных предметов, например гор, оград, домов, лесов, дорог, мостов и так далее. Производить атмосферные явления, а также изготовлять утоляющий жажду напиток бессмертия. (Это выражение я советовала бы воспринимать как буквально, так и в символическом смысле.) На самом деле, – заключает он, – сила его, творящая фантомы, беспредельна».
Теория, заключенная в этих строках, принадлежащих высочайшему авторитету официального ламаизма, идентична той, которая находит толкование в махаянистской литературе, где говорится, что законченный бодхисаттва способен совершать десять видов магических творений. Сила, осуществляющая образование магических форм, тулку или менее долговечных и материализованных тулпа, не является тем не менее исключительной принадлежностью таких мистических существ. Любой человек, божество или демон может обладать ею. Различается только степень владения этой силой, а она в свою очередь зависит от силы концентрации и качества самого сознания.

Несмотря на роль, которую осознанная цель играет в поддержании цепи рождений тулку, нужно осторожно подходить к мысли, что формирование новой личности – процесс случайный. Детерминистская идея слишком глубоко укоренилась в умах самых диких тибетских пастухов, чтобы допускать ее. Законы, как говорят, работают на протяжении всего процесса, который следует за естественными притяжениями и отталкиваниями. Более ученые ламаисты придерживаются другого взгляда на природу тулку. Этот взгляд и есть единственно истинный, ортодоксальный, который полностью согласуется с самим значением термина «тулку». Слово «тулку» означает форму, созданную с помощью магии; в соответствии с этим определением мы должны рассматривать тулку как фантомное (иллюзорное) тело, оккультную эманацию, игрушку, сконструированную магом для осуществления своих целей.

Нет необходимости говорить, что против этой теории можно выдвинуть и возражения, и критические замечания; в этой книге ставится цель только передать убеждения ламаистов, а не обсуждать их. Упомяну лишь, что все эти взгляды (которые здесь изложены) находят поддержку во многих и многих старых тибетских легендах, чьи герои с помощью своей воли[52]сами определили природу собственного нового рождения и направление деятельности своего будущего воплощения. Это указывает, что подобные теории имели распространение среди тибетцев в течение довольно длительного времени.

Восхитительные дни, проведенные мной во дворцах таши-ламы в Шигадзе и его окрестностях. Мне приходилось беседовать с людьми абсолютно разными по характеру. Новизна виденного и слышанного, особая психологическая атмосфера этих мест очаровали меня – благословенное редкое время. Наконец ужасный момент настал: взяв с собой книги, записки, подарки и одеяние окончившего учение ламы, подаренное мне таши-ламой в качестве диплома почетного доктора университета Ташилхунпо, я покинула Шигадзе, грустно оглядываясь на громаду монастыря, пока он не скрылся с глаз за поворотом дороги, там, где я впервые увидела его.

В храмах, залах и дворцах верховных священнослужителей царила варварская роскошь. Ни одно описание не передаст его настоящего великолепия. Золото, серебро, бирюза, нефрит в изобилии использовались для украшения алтарей, надгробий, для дверных орнаментов, ритуальных принадлежностей и еще при изготовлении домашней утвари, которой пользовались богатые ламы. Можно ли сказать, что я пришла в восторг от этой пышности? Нет, это не совсем верно и по-детски, – я восприняла ее как работу могущественных гигантов, чей мозг еще не развился до конца. Этот первый контакт с Тибетом даже повлиял бы на меня не совсем благоприятным образом, но передо мной везде представало свойственное ему спокойное одиночество, и я знала, что оно скрывает мудрецов-аскетов, способных держать в повиновении вульгарность, присутствующую во всем этом великолепии в глазах масс.

Следующие несколько дней я просто бродила из деревни в деревню, останавливаясь на ночь в домах крестьян. Скрывать свое происхождение, как мне пришлось позднее по дороге в Лхасу, я не пыталась. Казалось, никто здесь не замечал, что я иностранка, или, по крайней мере, не придавал этому никакого значения. Мой путь проходил мимо монастыря в Патуре, и мне показалось интересным сравнить его с монастырями, виденными в Сиккиме. Один из духовных чиновников пригласил нас на прекрасный обед, – проходил он в темноватом холле, в компании нескольких монахов. Ничто здесь, кроме высоких, массивных зданий, не показалось мне совершенно новым. Тем не менее я поняла, что ламаизм, который я наблюдала в Сиккиме, лишь бледная тень того буддизма, который существовал в Тибете. У меня было смутное представление о том, что за Гималаями лежит совершенно дикая страна, но теперь я стала осознавать: а ведь наоборот, здесь встречаются по-настоящему цивилизованные люди.

Ламе по закону жениться разрешено, но если он настаивает на женитьбе, то тем самым нарушается единство семьи и, следовательно, молодой муж должен покинуть отчий дом и построить новый для своей невесты. Духовный сын моего хозяина не избегал ответственности и даже полагал воспользоваться своими собственными сбережениями, чтобы сделать этот дом удобным во всех отношениях. Однако, поступив таким образом, не станет ли он конкурентом отца? Старый лама не выражал своих мыслей вслух, но по выражению его лица я читала, что он боится конкуренции со стороны упрямого сына, который отказывается развлекать здоровую, крепкую женщину сорока лет, вероятно не столь уж уродливую. Не спорю на этот счет, потому что черты лица жены скрывал толстый слой масла и сажи, делавший ее черной, как негритянка.

Рядом с этим городом располагался знаменитый монастырь Ташилхунпо; там находится резиденция великого ламы: иностранцы называют его таши-лама, тибетцы – Цанг пенчен римпоче («драгоценный просвещенный человек из провинции Цанг»). Он считается воплощением Одпагмеда, мистического Будды бесконечного света, и в то же время реинкарнацией Сабхути, одного из учеников исторического Будды. С духовной точки зрения его положение равно занимаемому далай-ламой. Но поскольку дух в этом мире должен подчиняться временной власти, далай-лама является верховным правителем Тибета. Предвидя возможные последствия этого посещения, я откладывала поездку в Шигадзе до тех пор, пока совершенно не подготовлюсь покинуть Гималаи. Из своего отшельнического жилища я отправились в Чёртен– Ньима, где останавливалась до этого, а оттуда – в Шигадзе в компании Йонгдена и одного монаха в качестве нашего слуги. Все мы трое – верхом на лошадях, багаж по тибетскому обычаю помещен в большие кожаные приседельные мешки; две небольшие палатки и провизию погрузили на мула. Ехать не очень далеко – это расстояние легко преодолеть за четыре дня. Но я настаивала, чтобы мы двигались не торопясь, не пропускали ничего интересного на пути и, главное, чтобы я как можно больше, и телом и душой, прониклась духом Тибета, – мне удалось наконец проникнуть в сердце его, но, вероятнее всего, больше я никогда такого не увижу.

Каковы же плоды моего долгого затворничества? Трудно объяснить это, но я многое постигла. Кроме изучения тибетского языка с помощью грамматик, словарей и бесед с гомченом, я прочла с ним жизнеописания знаменитых тибетских мистиков. Он, бывало, останавливал чтение, чтобы поведать истории, свидетелем которых ему доводилось быть самому, и сходные с описанными в книгах; часто вспоминал людей, прежде знакомых, повторял разговоры, что с ними вел, и рассказывал мне об их жизни. Так, не выходя из хижины, его или своей, я побывала во дворцах богатых лам и в тайных жилищах многих аскетов, путешествовала по дорогам, встречая необычных людей. Вот так удавалось все больше узнавать Тибет – жителей его, их обычаи и образ мыслей: ценная наука, позже она сильно мне помогала.

Потом в заоблачных Гималаях наступила весна; под моей пещерой, на девятьсот футов ниже, зацвели рододендроны. Взбиралась я на пустынные горные вершины; совершала длительные прогулки – они приводили меня в безлюдные долины с чистейшими озерами. Одиночество, одиночество… мозг интенсивно работает, чувства развиваются при такой созерцательной жизни, состоящей из постоянных наблюдений и размышлений. Становишься ясновидящей или, скорее, можно сказать – перестаешь быть слепой, как до сих пор.В нескольких милях к северу, за последней грядой Гималайских гор, препятствующих проникновению индийских муссонов, над Тибетским плоскогорьем сияет солнце. Но лето здесь очень дождливое, холодное и короткое. В сентябре соседние вершины уже покроются плотными снегами, и наше ежегодное заключение начнется снова.

В «окна» и дверные щели дует сильный ветер; сквозь отверстия в камнях на мое аскетическое ложе смотрит звезда, словно спрашивая: «Удобно тебе? Что ты думаешь о жизни отшельников?» Явно издевается надо мной – иронически подмигивает!
– Да, у меня все в порядке, – отвечаю. – Даже еще лучше, в тысячу раз… я в полном восторге и чувствую: жизнь отшельника, свободная от того, что мы называем «удобства и удовольствия мира», – самая лучшая.
Тогда звезда отбросила насмешки, засияла еще ярче и стала больше, осветив всю пещеру. Если мне дано умереть в этом уединении,мое желание исполнится, — говорит она, цитируя стихи Миларепы[30]. Голос ее выражает сомнение, что приглушает серьезность сказанного.

Транглунг недалеко от Чёртен-Ньима – так сказали монахини; за день пути я доберусь туда. Но маршрут проходил по запретной территории. Перейдя через границу, чтобы посетить Чёртен-Ньима, я и так рисковала, – стоит ли усугублять ситуацию и показываться в селении? А если о моем визите узнают? Вполне могут выслать меня из Сиккима; тогда и думать нечего о длительном путешествии по Тибету. Нет, к этому я совершенно не готова, да и все дело ограничивается кратким посещением колдуна, – не стану рисковать возможностью продолжить изучение Тибета в Гималаях. Итак, я решила вернуться; оставила монахиням подарок, а ламе отослала в Транглунг. Позже я пожалела об этом категоричном решении; два года спустя познакомилась с тем колдуном и несколько раз гостила у него в Транглунге.

Посещая лхакханги (дома богов, где хранятся их изображения) – они все еще существуют среди разрушенных зданий монастырей, – я нашла комнату, содержащую коллекцию небольших фигурок из цветной глины: это изображения фантастических существ, которые окружают «духов» мертвых, когда они пересекают бардо[27]. Над ними на той высоте, где Будда медитирует, сидит обнаженный Дордже Цанг, – его синее тело символизирует космос, или, согласно мистической символике, Пустоту.
Одна монахиня удивила меня своими объяснениями их значения: – Ни один из них не существует на самом деле, – и указала на пугающие скульптуры фантомов из бардо. – Мозг извлекает их из небытия и может так же отправить обратно.
– Откуда вам об этом известно? – Я сомневалась, что добрая женщина сама разработала эту теорию.
– Мне рассказал об этом наш лама, – ответила она.
– А кто же ваш лама?
– Гомчен, живущий у озера Моте-Тонг.
– Он иногда заходит сюда?
– Нет, никогда. Лама из Чёртен-Ньима живет в Транглунге.
– Он тоже гомчен?
– Нет, он нгаспа[28] и домовладелец; он очень богат и делает много разных чудес.
– Например?
– Он умеет исцелять людей и животных или, наоборот, сделать так, что они заболеют, даже на расстоянии. Остановить или вызвать дождь и град по своему желанию. Послушайте, что он сделал в прошлом году.
Во время жатвы лама приказал селянам убрать и сложить его зерно. Некоторые ответили, что, конечно,
соберут его ячмень, но после того, как управятся со своим зерном.
Погода никак не устанавливалась, и крестьяне боялись града, частого в это время года. Вот многие из них и старались убрать сначала свой ячмень, вместо того чтобы просить ламу защитить их поля, пока они будут работать на него.
И тут лама воспользовался своими магическими способностями: исполнил обряд дубтхаб, вызвав охраняющих божеств и оживив некоторых торма[29]. Не успел он произнести заклинание, торма, как птицы стали носиться в воздухе, облетая дома тех, кто отказался повиноваться немедленно, и нанося полям большой ущерб. Но пропускали дома тех, кто сначала убрал ячмень ламы, и не причинили там никакого вреда. С тех пор никто не смеет ослушаться приказов ламы. О, вот бы поговорить с этим ламой, который запускает в воздух мстящие пироги! Просто умирала я от желания встретиться с ним.