Явилось в полночь море

Однажды вечером, не так давно, в телевизионном интервью знаменитая актриса, легенда своего времени, суровая и неукротимая представительница Новой Англии, теперь уже давно разменявшая девятый десяток и оглядывающаяся назад на то, что явно считала величайшей драмой своего времени, сказала нечто такое, что нередко можно услышать от людей, постоянно читающих сценарий, который привыкли считать своей жизнью.

– Если бы мне пришлось прожить жизнь заново, – заявила она срывающимся от гордости голосом, – я бы ничего не изменила.

Конечно же, мир обожает подобные речи. Это так сурово, и неукротимо, и легендарно. Мир воспринимает это как свидетельство тяжело доставшейся мудрости много пережившего человека, триумфальное прощальное слово, гранитный завет человеческого духа, хотя на самом деле это последнее выражение самовлюбленности, последний жест любования своими добродетелями, униженное благоговение перед собственным мифом… Моя жизнь была такой легендарной – кто же захочет исправить ее? Даже мои промахи были такими легендарными – кто же захочет исправить их? Я так легендарна, неукротима и сурова – кто же захочет тратить такую сказочную жизнь на то, чтобы чему-то учиться? Заполучив шанс пережить такую мифическую жизнь заново, кому бы захотелось сделать сотни вещей, на которые в свое время у меня не хватило страсти или мужества, кому бы захотелось исправить сотни вещей, которые в свое время я совершила, потому что не хватило ума или силы воли? Моя жизнь просто слишком совершенна и незаурядна – и действительно, как же может быть иначе, раз ее прожила я? — для того, чтобы теперь испытывать что-то, мало-мальски напоминающее сожаление, чтобы тратить мало-мальское время на то, чтобы задуматься, признать и примириться с тем, что была тысяча упущенных возможностей сделать что-то или не делать чего-то, оказаться лучше, сильнее, храбрее…

Допустим, мне довелось прожить жизнь снова – и я все сделал по-другому. Допустим, я чуть больше отдавался вере и чуть меньше предвидению; допустим, я смог отказаться от первой своей лжи, которая разбила кому-то сердце; допустим, когда я решил удовольствоваться меньшим, на деле я приобрел нечто большее. Допустим, все, что я делал, я не сделал; допустим, я сделал все то, чего не делал. Допустим, что, пользуясь хаосом в собственном воображении, я научился доверять ему в моей жизни; допустим, любовь победила во всех столкновениях с малодушием. Допустим, я не думал так чертовски много. Допустим, я посмел задержаться в момент между двумя вздохами. Допустим, в ту ночь, когда она плакала, я нашел способ сказать ей хоть одно утешительное слово или хотя бы просто протянуть руку и погладить ее. Допустим, у меня хватило чувственного мужества одолеть свою испорченность; допустим, у меня хватило эмоциональной стойкости совладать с упорством моих амбиций. Допустим, мои мечты не были так связаны с осязаемым воздаянием и у меня хватило ума понять, что воздаяние не важно.

Допустим, я был неспособен к отчаянию, потому что отчаяние – это не печаль сердца, а печаль души.

Жилец лежит в тени древней деревенской башни в Сюр-ле-Бато, и последнее, что он видит, – это улыбка стоящей перед ним девушки; последнее, что он слышит, – это ее ответ. Допустим, слышит он ее слова, что когда-нибудь каким-то образом, не в этой жизни, не в этом тысячелетии, а в другом, твоем собственном, которое начинается этой ночью и заканчивается тысячу лет назад, ты получишь еще один шанс.