В двадцать лет я понял, что весь мир мне лжет, и это повергло меня в страшный гнев; думаю, именно поэтому я и начал писать и пишу до сих пор...
— Вы все еще гневаетесь?
— Пожалуй, — сказал он со сдержанной усмешкой.

— Почему вы так добры ко мне?
— Я уже говорил вам: я вовсе не добрый. Я большой эгоист. Дело в том, что вы — кусочек меня самого.

Почему я пишу?- сказал в ответ Робер.- Потому что не хлебом единым жив человек и потому что верю в необходимость чего-то еще.

– Подумать только, вы едете в Португалию, вам здорово повезло, – с обидой сказала она.
– Путешествовать скоро станет опять легко, – заметил он.
– Скоро! Вы хотите сказать – через год, через два! Как вы изловчились?
– Службы французской пропаганды попросили меня прочитать лекции.
– Ну конечно, – прошептала она, – меня-то никто не попросит читать лекции. И много их у вас будет?

Совместная жизнь приводит к напряженности и в то же время к небрежности

Разумеется, если ты спросишь мужчину, хочет ли он ребенка, то он испугается; но стоит ребенку появиться и он уже в восторге.

- Французские интеллектуалы в тупике. Настал их черед,- добавил он не без удовлетворения. - Их искусство, их мысль сохранят смысл лишь в том случае, если сумеет удержаться определенная цивилизация; а если они захотят спасти ее, то у них не останется ни сил, ни времени ни для искусства, ни для мысли.

Под ее взглядом, участливо обволакивающим его, он ощущал себя бесценным сокровищем, хрупким и внушающим опасение: вот от чего он уставал.

В искривленном пространстве нельзя провести прямую линию. Невозможно достойно жить в обществе, лишенном достоинства.

В политике проявляют заботу лишь о несуществующих вещах: о будущем, о коллективах, а на самом деле конкретен только настоящий момент и личность каждого поодиночке.

Анна! А знаете, почему я так люблю вас? Да потому что делаю вас счастливой.

Сколько сложностей из-за того, что не удается переспать с мужчиной

Никогда еще никого не удавалось излечить от мании, доказав, что в ней нет смысла.

Нагота начинается с лица, а непристойность — со слова, — продолжал он. — Нас обрекают быть изваяниями или призраками и, как только увидят во плоти, обвиняют в обмане. Именно поэтому малейший жест с такой легкостью принимает обличье скандала: смеяться, разговаривать, есть — все это преступление.

Люди ведут разговоры, обмениваются письмами, готовятся к отъезду, но до тех пор, пока не сядешь в поезд, это вполне может быть только игрой.

Любить одновременно и слова и людей — большая редкость.

«Я слишком часто выхожу из себя, — подумал он. — Меня всё раздражает: что-то, видно, неладно». Он выпил стакан вина. Что же тут удивительного: он проводил свои дни, занимаясь вещами, которыми ему не хотелось заниматься, с утра до вечера он жил скрепя сердце. «Как я дошёл до этого?»

Анри толкнул дверь своего кабинета и с удовлетворением старой канцелярской крысы сел в кресло. Разложил перед собой последние номера «Эспуар»: привычные подписи, хорошая вёрстка, не пропадало ни дюйма бумаги. Он перескочил на месяц назад и стал просматривать номера один за другим; они прекрасно справлялись без него, именно это и доказывало его успех...