Мандарины

Скрясин не спускал с метрдотеля завороженного взгляда, и Анри подумал: "Это его илот". Он тоже бежал из своей страны, и дома его называли предателем: этим-то, безусловно, и объяснялось тщеславие Скрясина: у него не было ни иной родины, ни иного свидетеля, кроме себя самого, и, следовательно, ему требовалось убедиться, что где-то в мире его имя что-то значит.

Тон Скрясина меня тронул; когда мы думаем о депортированных, нам тоже становится стыдно: мы ни в чем себя не упрекаем, но мы недостаточно страдали.

• За несчастья, которых не разделяешь, испытываешь чувство вины,- сказала я и добавила:- это невыносимо- чувствовать себя виновным.

Это трудно - изнутри дать себе определение и отвести границы.

Если любишь, то уже несвободен. Однако совсем не
одно и то же — любить кого-то, кто считает, что имеет на вас права, или того, кто не чувствует за собой никаких прав.

Я люблю вас не меньше из-за того, что дорожу также и другими вещами. Не надо на меня за это сердиться. Не надо любить меня из-за этого меньше.

И если мы будем уверены, что станем встречаться каждый год, разлука нам не грозит, а только лишь ожидания. Если любишь достаточно сильно, ожидание может быть счастливым.

Частный случай, похожий на сотни других. Нет, правду говорят или не говорят совсем. Если нет решимости говорить ее всегда, то не стоит и впутываться в это дело: самое лучшее — молчать.

— Там в Америке они и правда пьют виски по дюжине стаканов в день?
— Они, кто это они? — не выдержал Скрясин. — В Америке сто пятьдесят миллионов, и не все из них похожи на героев Хемингуэя.

Мне хотелось плакать вместе с ней над этой любовью, которая в течение десяти лет была смыслом и гордостью ее жизни, а теперь превратилась в постыдную язву.

- Скажем так: моя молодость устарела.