Книга Синана

В исламе говорят, что при рождении человека жизнь вручается Аллахом сразу. И что человек, проживая отмерянное, просто разматывает клубок, полученный в начале.

Архитектура Софии говорит на языке греческой литургии. Отсюда темные галереи и ложи, сумрачные, с высокими ступенями, лестницы и пролеты. Под сводами этого храма человек одинок и тайна его запечатана, покуда Всевышний не призовет его к ответу.

Венгерский гуляш делают из дунайских утопленников

Что мне им ответить? Чем больше я занимался Синаном, тем меньше понимал, что происходит в моей жизни. Пока он делал карьеру, я растерял свою жизнь. Распался! Он переживал страсти творца, но у меня-то было пусто! Это его мечети поднимались все выше и выше – а мои перекрытия рушились! Это он возводил шедевры – а у меня росли катакомбы. Норы какие-то ветвились, пещеры. Кто я? Откуда? Зачем?

Такой мрамор хотелось гладить снова и снова. Шелковый как кожа за ухом девушки.

Сколько вообще набирается таких картинок за жизнь? Пять? Десять? Бессмысленных открыток, которые память посылает нам из нижнего ящика?

За двадцать пять лет чувство ностальгии атрофируется. Проверено на личном опыте. Скучаешь только по унитазам. Надоело, знаете ли, над очком корячится.

Это про них сочинили, что нет хитрее купца, чем купец из Кайсери. Потому что купец из Кайсери даже еврея перехитрит, переспорит.

А дальше случилось так, как бывает, когда история складывается сама собой. Когда не тобой, но для тебя написанный сценарий начинает выстраивать события – и нет никакого смысла перечить.

Испортить настроение человеку с той стороны земного шара это было в ее стиле.

По центру торчали мемориальные трубы, память о высадке советских войск. А за гранитом, как распаренное тело, лежал Дунай.

Что, если стеклянная дверь в коридоре оказалась запертой? Или замешкайся я тогда на секунду? Жизнь, конечно же, пошла наперекосяк, но это была бы жизнь, а не обломки самолета.

Медовая наша неделя только началась, когда наступила развязка: банальная и мелодраматичная как и вся наша история.

Оглушенный и влюбленный, я не успел увидеть город.

Оглядываясь назад, я вижу, насколько банальной вышла наша история. Но кто сказал, что банальность безболезненна?

Мне мало кто был известен в этом собрании. Одна дама всучила мне пустой бокал и я понял, что меня с моим галстуком держат за официанта.

Мы познакомились осенью в гостях у приятеля, «глянцевого» фотографа. Я любил его вечеринки за отличный выбор вин и эффектных баб. И ненавидел, потому что всякий раз тушевался среди этой самоуверенной сволочи.

«Надеюсь, ты еще не сделал себе обрезание и не завел гарем» – заканчивалось письмо.
«И скучаешь по мне хотя бы немного».

Внизу стояла подпись – «Твоя родная обезьяна».

«Здесь живут наши школьные преподаватели» – сказал Мехмед. Я невольно оглянулся – мне вдруг представилось, что сейчас из подъезда выйдет толстый физрук Виктор Иваныч и Капитолина Васильевна, завуч.
Странно, что я еще помнил их имена.

Последний год мне стало казаться, что жизнь вокруг и я сам перестали существовать во времени. Как-то незаметно, неслышно время кончилось. Свернулось в трубку.