Наконец нас погрузили в наши железные клетки. Вагоны, естественно, не отапливались, горячей воды не давали, поэтому всю дорогу мы дрожали от смертельного холода. В день нам выдавали 200 граммов черного замерзшего хлеба и 50 граммов маргарина. У некоторых заключенных были деньги, и они просили конвоиров купить им какую-нибудь еду. Те соглашались,
но, если им удавалось что-нибудь раздобыть, половину они брали себе. Я говорю «если», потому что очень редко встречались места, где можно было купить что-то съестное. Из вагонов почти каждый день выбрасывали умерших.

Мне, естественно, припомнили мое иранское происхождение. Морозов говорил:

— Вот поедешь в Иран, Адиле-ханум, станешь шестьдесят шестой женой шаха и обязательно пришлешь мне красивый персидский ковер. Ты ведь голубоглазая блондинка, а иранки все брюнетки, значит, будешь самой любимой же ной в гареме. Только вряд ли у тебя там будет сладкая жизнь — другие жены ревновать начнут, издеваться... — и все в том же духе.

Говорил и громко смеялся, очень довольный собой, а я все принимала за чистую монету и приходила в отчаяние.

После некоторого замешательства взяла себя в руки и преподнесла им анекдот даже с некоторым азартом -
что будет, то и будет! Анекдот был такой: «В одном доме жил на первом этаже еврей Абрам, на втором - чекист.
В любое время дня Абрам, входя в дом или выходя из дома, если встречал чекиста, снимал фуражку,
низко кланялся и вежливо говорил ему: "Добрый вечер!" (Эти слова я произнесла с еврейским акцентом.)
Однажды чекист остановил Абрама у входа и сказал:

• Абрам Моисеевич, ведь сейчас день, а вы говорите: добрый вечер.

• О! Когда я вас вижу, у меня темнеет в глазах.