Маркиз де Сад

В одно время с Садом Наполеон упек в Шарантон по­эта Дезорга всего лишь за невинное двустишие:

...Наполеон,
Тот еще хамелеон.

Говорят также, что Дезорг, сидя в кафе «Ротонда», якобы отказался от мороженого с лимоном по причине того, что он «не любит кожуру». Неудачная игра слов и жалкие стишки стоили ему пожизненного за­ключения в приюте для умалишенных, где он и умер в 1808 году.
Еще одна жертва произвола: Лааж, бывший начальник лесного ведом­ства, слишком рьяно защищавший своего земляка генерала Моро во вре­мя суда над генералом. Спустя несколько дней он был признан сумасшед­шим и посажен в Бисетр. Подобное несчастье приключилось с аббатом Фурнье, изрекавшим максимы против Бонапарта. В 1801 году префект по­лиции Дюбуа приказал арестовать его. Препровожденный в Бисетр, об­ритый и помещенный в одиночную камеру для буйнопомешанных, он оставался там вплоть до 1804 года, затем благодаря заступничеству кар­динала Феша вошел в милость и был назначен капелланом императора. В 1806 году он стал епископом Монпелье и исполнял эту должность до самой смерти. Неплохая карьера для «буйнопомешанного»...

Сотни других людей, известных и неизвестных, наполнят тюрьмы, переименованные в лечебницы для душевнобольных, хотя ни один врач-психиатр не обнаружит у них ни малейших симптомов умопоме­шательства. В общем, система строилась на простой, чтобы не сказать упрощенной, логике: чтобы иметь право не заискивать перед импера­тором, надо быть сумасшедшим.

Наконец-то царство философии уничтожит царство лжи. Наконец-то челове­чество устремится к просвещению и, разрушая одной рукой дурацкие игрушки нелепой религии, другой станет сооружать алтарь самого драгоценного его сердцу божества. Статуи богини Философии заменят в наших храмах статуи Богоматери, и благовония, воскурявшиеся у ног изменившей мужу жены, отныне будуг куриться у ног Богини, разбившей цепи нашего рабства. <...> Уже давно философы тайно смеялись над кривляньями католических попов, однако тот, кто осмеливался вы­сказать свои убеждения в полный голос, тотчас оказывался в Бастилии, где при­служники деспотизма быстро заставляли его замолчать. Вы говорите, деспотизм не поддерживал суеверия? И деспотизм и суеверие вышли из одной колыбели, оба они сыновья фанатизма, оба имели верных слуг в лице бесполезных для общества свя­щенников, обитавших в храмах, и деспотов, восседавших на тронах. И деспотизм и суеверие имеют общие корни, а потому, когда речь заходит об их уничтожении, они сопротивляются вместе.

Двумя днями раньше в соборе Парижской Богоматери торжествен­но отметили праздник Разума. Честь воплощать новомодное божество выпала гражданке Майар, актрисе из Оперы и «совершеннейшему творению природы». В красном колпаке и накинутом на плечи белом плаще, она восседала в кресле, увитом дубовыми гирляндами, и «поза ее была величественна и изящна и внушала почтение». Кресло несли на плечах санкюлоты, кортеж возглавляли девушки, одетые в белое, опоясанные трехцветными шарфами, с венками на головах; следом шли члены Конвента и многочисленные народные представители, повелению которых постоянно звучали революционные песни «Саира», «Песнь расставания», «Марсельеза». Для нужд церемонии внутреннее убранство собора было изменено. В поперечном нефе установили ми­ниатюрную гору, увенчанную греческим храмом; на фасаде храма за­главными буквами вывели надпись: Храм Философии. Хоры затянули громадными драпировками. Посреди декорации торжественно выси­лись бюсты Вольтера, Франклина и Руссо.

Сразу же после начала Второй мировой войны на автора «Ста два­дцати дней Содома» обрушились гораздо более серьезные обвинения. Без всякого перехода его перебросили из лагеря воинствующих комму­нистов на крайний правый фланг; некоторые отбрасывали его еще дальше, в стан нацизма, и без колебаний усматривали в нем теоретика газо­вых камер. В своей книге «Чтение для фронта» Раймон Кено пишет:
Несомненно, мир, созданный воображением де Сада по требованию его героев (почему же не самого автора?), является порожденным галлюцинациями прообра­зом мира, где с помощью пыток и концлагерей правит гестапо. Философия Сада также является составной частью сюрреалистической идеологии, хотя начиная с 1939 года Бретон неоднократно подчеркивал имеющиеся затруднения при толко­вании сочинений этого автора. Пусть Сад лично не принимал участие в терроре (причину этого прекрасно объяснил Деборд), пусть сочинения его имеют глубоко человеческий смысл (чего никто не может оспорить), однако это вряд ли удержит кого-либо из тех, кто в большей или меньшей степени поддержал тезисы маркиза и, отбросив лицемерие, стал рассматривать вопрос о реальных лагерях смерти со всеми их ужасами, лагерей, существующих уже не в голове одного человека, а со­зданных на практике тысячами фанатиков. Как бы это ни было неприятно, фило­софские постулаты дополняются горами трупов.

Посмотрим, что пишет сюрреалист Элюар, обуреваемый жаждой деятельности, присущей всем неофитам, в статье от 15 февраля 1927 года, которую он дерзнул опубликовать в коммуни­стическом журнале «Кларте». В ней Сад называется философом-материалистом, предшественником Прудона, Фурье, Дарвина, Мальтуса, Спенсера, а сверх того автор пытается представить его прародителем современной психиатрии. Чтобы привлечь публику, которую наверняка возмутили бы сексуальные посылки Сада, Элюар убирает насилие из текстов маркиза, заимствуя цитаты и диалоги исключительно из поли­тических сочинений, целомудренно исключая все, что противоречит марксистской ортодоксии, доводя подчистку вплоть до умалчивания либо произвольного изменения некоторых деталей биографии. Подоб­ное «отбеливание» приводит в ярость Жоржа Батая: «Разумеется, сюр­реалистам наплевать что Сад, вероломно кастрированный своими апологетами, начинает приобретать облик идеального моралиста».

Андре Бретон высказывается более критично — или более прозор­ливо — о политических пристрастиях де Сада. Для него «Сад — это сюрреалист в садизме»; таким образом он возводит подлинную суть этого человека к мифу. В остальном же, чтобы понять уровень его скептицизма, достаточно прочесть короткий отрывок из «Сюрреалис­тической революции»:
В период всевластия Конвента совершил ли Сад хотя бы один контрреволюци­онный проступок? Стоит только задаться подобными вопросами, как сразу стано­вится понятно, как следует оценивать свидетельства тех, кого больше с нами нет. Слишком много мошенников заинтересованы в успехе этого духовного ограбления, но я на их поле не игрок. Во всем, что касается мятежа, никому из нас не следует ссылаться на авторитет предков. Хочу уточнить: на мой взгляд, не следует доверять культу отдельных личностей, какими бы великими личностями они ни казались. Толь­ко один человек стоит особняком: Лотреамон, остальные же так или иначе совер­шали на своем жизенном пути неоднозначные поступки.

У человека, убежденного, подобного Саду, в том, что природа пред­намеренно родила нас одинокими (межчеловеческих отношений не су­ществует, любит повторять он), у того, кто совершенно не постиг (знает плохо или знает мало), что такое дружба, отношение к управляющим в значительной степени отражает его отношение к другим людям. Перепис­ка, которую Сад, выйдя на свободу, поддерживает с ними почти ежеднев­но, свидетельствует о нем как о социальном (или асоциальном) существе, которому в полной мере присущ экономический идеализм и врожденный эгоцентризм. В сексуальных отношениях, равно как и в отношениях со­циальных, Сад видит в другом всего лишь пригодный для него инстру­мент. Он даже придумывает слово «изолизм», намереваясь обозначать им те усредненные отношения, которые устанавливает с другими. «Все твари родятся одиночками и не ощущают никакой потребности в дру­гих», — пишет он в «Жюльетте». Либертен должен отвергать «химери­ческие узы», соединяющие его с другими, ибо «так называемая братская привязанность была придумана существом исключительно слабым». Привязанность эта расслабляет здоровое тело и представляет угрозу для его знаменитой «садической энергии».

Не приспособленный к любой форме социума, отвергнутый обще­ством и добровольно ставший маргиналом, Сад приговаривает самого себя к одиночеству. Но, обобщая собственный случай, он придает ему экзистенциальное значение. В его глазах единственной ощутимой ре­альностью может быть только реальность субъекта, замкнутого в са­мом себе и враждебного любому другому субъекту, оспаривающему у него право превосходства.

Вы спрашиваете меня, как я живу, чем занимаюсь. Поведаю Вам все честно и в подробностях. Меня упрекают в том, что я люблю поспать; правда, у меня есть сей недостаток: я ложусь под утро, а просыпаюсь поздно. Я не сторонник слишком строгого соблюдения правил этикета: я их не люблю. Если бы не господин де Пуайян, за всю кампанию ноги бы моей в штабе не было. Знаю, что поступаю неразумно: чтобы добиться ус­пеха, необходимо мозолить глаза начальству, но это не по мне. Больно слышать, когда кто-нибудь, чтобы подольститься к собеседнику, говорит ему сотни приятных вещей, когда на самом деле хотел бы сказать совершенно обратное. Не могу разыг­рывать такую жалкую личность, отвращение сильнее меня. Быть почтительным, честным, с чувством собственного достоинства, но без гордыни; услужливым, но без пресмыкательства; руководствоваться своими желаниями, но когда они не вредят ни нам, ни кому-либо; жить в достатке, предаваться развлечениям, не допуская ни безумств, ни разорения; иметь немногих друзей, а может, и не иметь их вовсе, ибо воистину невозможно встретить такого правдолюбца, который бы при случае не предал вас раз двадцать, особенно если это в его интересах; быть ровным со всеми, со всеми уживаться, но ни к кому не привязываться, дабы потом не раскаиваться; говорить только хорошее и даже чрезмерно хорошее о людях, которые зачастую без всякого повода злословят о вас, причем вы об этом даже не подозреваете (чаще всего вас обманывает именно тот, кто с вами особенно любезен и усердно ищет вашей дружбы) — вот мои добродетели, мои принципы, коими я намерен руковод­ствоваться. Тешу себя надеждой, что у меня есть друг, и он из нашего полка; одна­ко я в нем пока еще не уверен. Но, в сущности, что значил' «считать другом»? Друзья зачастую подобны женщинам: проверка показывает, что товар подпорчен. Вот и вся моя испо­ведь; я раскрываю Вам свое сердце не как отцу, коего часто боятся, а потому не любят, но как другу, самому искреннему и нежному на свете. Перестаньте делать вид, что у Вас есть причины ненавидеть меня, верните мне Вашу любовь и никогда более не лишайте меня ее и будьте уверены, что я сделаю все, чтобы ее сберечь.

Анри-Луи де Конде умер 27 января 1740 года, в год рождения мар­киза де Сада; после него остался сын, Луи-Жозеф де Бурбон, вскоре ставший товарищем Донасьена по играм. Опекать малолетнего принца было поручено брату покойного, графу де Шаролэ. Граф жил у себя, однако часто навещал племянника. А так как оба мальчика воспитыва­лись вместе под руководством мадам де Руссийон, гувернантки Луи-Жо­зефа, то граф, разумеется, постоянно встречался и с Донасьеном. Таким образом, все детские воспоминания будущего маркиза де Сада связаны с человеком, с редкостной полнотой воплотившим в себе понятие, ко­торое потом назовут именем маркиза.

Граф де Шаролэ был поистине образцовым садическим персона­жем. Никто никогда не испытывал столько удовольствия от преступле­ния; он играючи убивал ближних, подобно тому, как другие охотятся на диких зверей. Однажды он пожелал проверить собственную меткость и, выстрелив в какого-то буржуа из Ане, воскликнул: «Посмотрим, уда­лось ли мне продырявить эту тушу!» Его любимым развлечением было отстреливать из мушкета кровельщиков, работавших на высоких кры­шах. Попав в цель, он громогласно заявлял о своей победе, а чтобы из­бежать ответственности, сразу же отправлялся к королю и просил его о помиловании. Устав от подобных просьб, Людовик XV однажды от­ветил ему: «Сударь, вы просите о помиловании, на которое имеете право по своему положению и как принц крови, однако я охотно дарую его и тому, кто так же поступит с вами». («Прекрасные слова!» — скажет по­ том маркиз де Сад.)

В тот же день на Монетный двор относят раку с мощами святой Же­невьевы. Во всех уголках Франции священники наряду с мужчинами и женщинами тысячами отрекаются от веры своих отцов. Повсюду уничтожаются христианские символы, их срывают со стен и использу­ют для самых разных нужд; священные изображения, перед которы­ми еще полгода назад преклоняли колени, разбивают вдребезги, свер­гают с пьедесталов статуи святых, отбивают головы ангелам, оскверня­ют могилы, вышвыривают мощи, опустошают ризницы, превращают церкви в свинарники, продают дароносицы, подсвечники, золотые и се­ребряные подносы. Акты вандализма сопровождаются празднествами, буйством своим сравнимыми разве что со средневековыми праздника­ми в честь Осла или Дураков. 12 ноября жители Сен-Дени торжествен­но доставили в Конвент пышные убранства из своих церквей. Мужчи­ны, входившие в состав депутации, совершенно пьяные, были наряже­ны в ризы и прочие священнические облачения. Кое-кто натянул цер­ковные облачения на ослов и, усевшись на них задом наперед, таким образом прибыл в Конвент. Во время церемонии передачи богатейшей церковной утвари делегаты продолжали пить, наливая вино в чаши и дароносицы. Когда выспренние речи были закончены, депутаты спля­сали дьявольскую карманьолу прямо перед избранниками нации, под­бадривавшими их восторженными возгласами.