Pimedas pimedas metsas

Всё-таки было бы здорово, наверное, иметь спутника, к которому всегда можно обратиться за помощью, не испытывая стыда. Увы, у меня такого человека нет. Всегда считала, что самодостаточность даёт мне силу, и вдруг она стала моей слабостью.

—...Наверное, обычный предсвадебный мандраж. Я уже много друзей проводил к алтарю и знаю, как оно бывает. Нормальные девчонки превращаются в истеричек, одержимых всей этой мишурой: платье, фата, приглашения, фотограф, голуби и остальная пурга… Все на нервах, всюду сует нос родня, лезут с советами друзья, все начинают ругаться, из какой-нибудь ерунды вырастают настоящие драмы…

« О, я поняла. Давай-ка, Лео, я покажу тебе, где у нас холодильник. В этом доме никто не готовит, так что, если проголодаешься, лезь сюда и добывай подножный корм».

Её кудри кое-как подхвачены заколкой, браслеты на руках звенят в такт жестикуляции, наброшенный на плечи шарф трепещет на ветру.

— ... Можно не махать передо мной Ниной, как морковкой.

Или она боится, что в информационном вакууме я бессильно приму чужие воспоминания за свои?

Но я могла представить, каково это — жить здесь в тишине и одиночестве и видеть людей только тогда, когда захочется...

Хотя, конечно, в такой стеклянной банке я бы жить не стала. Мой домик был бы маленький, незаметный — органическая часть пейзажа.

— Мелани бы это не понравилось... Она в последние годы ударилась в христианство.

— А что такого-то? Не вижу большой разницы — общаться с одним воображаемым другом или с несколькими, — съязвила Нина.

— Слушай, давай не будем оскорблять чужую веру.

— Никого я не оскорбляю. Для оскорбления, знаешь ли, нужно две стороны. И если оскорбляемая сторона отсутствует, то и говорить не о чем.

Вот ответ на вопрос из идиотской викторины Фло. Вот так Джеймс Купер потерял невинность. В шестнадцать лет, зимним вечером, на покрывале с Человеком-пауком. Над нами кружили подвешенные на леске модельки самолетов, а мы целовались, кусались и вскрикивали.

И стали парой, без всяких обсуждений этого вопроса.

Все школьные годы я бежала к друзьям в поисках одобрения и поддержки. Хотела быть частью стаи, хотела влиться. Когда же в конце концов убедилась, что это невозможно, то стала даже счастливее — хотя, пожалуй, и более одинокой.

Беда в том, что на другой день человек начинает жалеть об излишней откровенности, причём злится не на себя, а на того, кто его откровения слушал.

Никогда не знаю, что надо говорить в таких случаях. Сама я терпеть не могу, когда ко мне пристают с расспросами, и всегда предполагаю, что и другие так же. Но иногда людям, наоборот, хочется выговориться, и ты со своей вежливой сдержанностью представляешься им холодной и равнодушной. И хотя мне действительно не особо-то интересно слушать про чужие дрязги и мелкие проблемы, всё же порой я не могу не подчинить человека на излияния.

Не знаю, представляете ли вы, каково это — когда тебя выбирает такая, как Клэр. Словно на тебя остановился луч тёплого яркого софита и тебе и лестно, и неловко вдруг попасть в центр внимания. Все смотрят на тебя, и ты читаешь во взглядах: «Почему она? Что в ней такого особенного?»

Я недостаточно продумала мысль, чтобы облечь её в слова, и теперь мне вдруг и вовсе расхотелось её озвучивать.

— Извините. Я просто нахожу смешным повальное распространение нереалистичных требований к женскому телу.

— Милая моя, сейчас у каждого уважающего себя человека персональный тренер.

— У меня нет, — спокойно сообщила Нина с полным ртом. — Я просто хожу в качалку и там пашу. Нахрена мне надо, чтобы на меня в процессе орал какой-то придурок... А если вдруг и надо, у меня для этого плеер есть. Чтобы всегда можно было сменить одного придурка на другого, если припев покажется слишком монотонным.

— Зачем навязывать весьма не дешёвое удовольствие тем, кто всё равно не оценит.

В моей семье больше никто не любил бегать, но вот бабушка любила ходить. Она рассказывала, что в детстве, когда ссорилась с подружками, писала имя обидчика мелом на подошве и шла. К тому времени как надпись стиралась, успевала пройти и злость.