Цитаты из книги Сёстры

Здесь сезон в разгаре. Носят очень узкие внизу платья, в моде шифон. Париж очень красив. И все решительно, - вот бы тебе посмотреть, - весь Париж танцует танго.За завтраком, между блюд - встают и танцуют, и в пять часов, и за обедом, и так до утра. Я никуда не могу укрыться от этой музыки, она какая-то печальная, мучительная и сладкая. Мне все кажется, что хороню молодость, что-то невозвратное, когда гляжу на этих женщин с глубокими вырезами платьев, с глазами, подведенными сигим, и на их кавалеров. В общем, у меня тоска. Все думается, что кто-то должен умереть.

Славянский вопрос, - ты слушаешьменя? - это гвоздь мировой политики. На этом много народу сломает себе шею. Вот почему место происхождения славян, Балканы, не что иное, как европейский аппендицит. в чем же дело? - ты хочешь меня спросить. изволь. - И он стал загибать толстые пальцы: - Первое, славян более двухсот миллионов, и они плодятся, как кролики. второе, - славянам удалось создать такое мощное военное государство, как Российская империя. Третье, - мелкие славянские группы, несмотря на ассимиляцию, организуются в самостоятельные единицы и тяготеют к так называемому всеславянскому союзу. Четвертое, - самое главное, - славяне представляют морально совершенно новый и в некотором смысле чрезвычайно опасный для европейской цивилизации тип "богоискателя". И"богоискательство", - ты слушаешь меня, кошка? - есть отрицание и разрушение всякой современной цивилизации. я ищу бога, то есть правды, - в самом себе. Для этого я долджен быть абсолютно свободен, и я разрушаю моральные устои, под которыми я погребен, разрушаю государство, которое держит меня на цепи. - Папочка, поезжай на дачу, - сказала Даша уныло.

Весь город был на улицах. По Морской, по набережным и Каменно-островскому двигались сверкающие экипажи и потоки людей. Многим, очень многим казалось, что сегодня должно случиться что-то необыкновенное; либо в Зимнем дворце подпишут какой-нибудь манифест, либо взорвут бомбой совет министров, либо вообще где-нибудь "начнется". Но опустилисьсиние сумерки на город, зажглись огни вдоль улиц и канало, отразившись забкими иглами в черной воде, и с мостов Невы был виден за трубами су3достроительных заводов огромный закат, дымный и облачноый. И ничего не случилось. Белснула и последний раз игла на Петропавловской крепости, и день кончился.

Вот, в самом деле, как жить иногда неуютно.

- Какие мы рогатые уродились: ни в ерша, ни в ежа, ни в дикую кошку.

...глядя на хозяйку длинным, странным взрорм, неожиданно заговорил о том, что искусства вообще нет, а есть шарлатанство, факирский фокус, когда обезьяна лезет на небо по веревке. "Никакой поэзии нет. Все давным-давно умерло, - и люди и искусство. А Россия - падаль, и стаи воронов на ней, на вороньем пиру. А те кто пишет стихи, все будут в аду".

Она сказала это "не знаю" так, словно получился ледяной шарик.

Девушки скрывали свою невинность, супруги - верность. Разрушение считалось хорошим вкусом, неврастения - признаком утонченности. Этому учили модные писатели, возникавшие в один сезон из небытия. Люди выдумывали себе пороки и извращения, лишь бы не прослыть пресными. Таков был Петербург в 1914 году. Замученный бессоными ночами, оглушающий тоску свою вином, золотом, безлюбой любовью, надрывающими и бессильно-чувственными звуками танго - предсмертного гимна, - он жил словано в ожидании рокового и страшного дня. И тому были предвозвестники - новое и непонятное лезло изо всех щелей.

Каждый день Катя писала Вадиму Петровичу Рощину, бывшему все это время в командировке, на фронте. Внимательно и честно она рассказывала в письмах все, что делала за день и что думала; об этом просил ее Рощин и подтверждал в ответных письмах: "Когда вы мне пишете, Екатерина Дмитриевна, что сегодня переходили Елагин мост, начал накрапывать дождь, у вас не было зонта и вы пережидали дождь под деревьями, - мне это дорого. Мне дороги все мелочи вашей жизни, мне кажется даже, что я бы теперь не смог без них жить". Катя понимала, что Рощин преувеличивает и прожить бы, конечно, смог без ее мелочей, но подумать - остаться хотя бы на один день снова одной, самой с собой, было так страшно, что Катя старалась не раздумывать, а верить, будто вся ее жизнь нужна и дорога Вадиму Петровичу. Поэтому все, что она теперь ни делала, - получало особый смысл. Потеряла наперсток, искала целый час, а он был на пальце: Вадим Петрович, наверно, уж посмеется, до чего она стала рассеянная. К самой себе Катя теперь относилась, как к чему-то не совсем своему.