Цитаты из книги Мария Волконская

Точно так же княгиня отдавала должное гражданской смелости Михаила Лунина, однако не была поклонницей его политического радикализма. "Он много писал и забавлялся тем, что смеялся над правительством в письмах к своей сестре" - вспоминала она. Едкие нигилистические насмешки декабриста грозили ему самыми серьёзными последствиями, ведь лунинские послания обычно шли официальным путем и подвергались в дороге строгой цензуре. Наконец за" неуместные рассуждения и самохвальство"  бунтаря в 1838 году лишили на год права переписки, и его корреспонденцией, как и в каторжные времена, стала заведовать Мария Николаевна. В октябре 1839 года запрет был снят, однако "Вениамин" (таким библейским именем однажды наградила Лунина Волконская) за истекший срок так и не одумался и продолжил свое антиправительственное сочинительство.

Однако добрым и приветливым "дедушка" Бюхна обычно представал на людях, дома же он частенько бывал сварливым, упрямствовал, прекословил привыкшей главенствовать Марии Николаевне, и в семье (правда, в отсутствии детей) регулярно происходили размолвки. С некоторых пор сложные внутрисемейные отношения Волконских в открытую обсуждались между декабристами. Так, Ф. Ф. Вадковский сообщал в 1839 году Е. П. Оболенскому:"Об Волконских не стану тебе говорить. Глаз, долго и приятно отдохнувший на примерном семействе Трубецких, с печалью и огорчением переносится на это. Как мне показалось, одно приличие удерживает мужа и жену под той же кровлей;а кто из них виноват, знает один Бог... ".

"Добрая моя Елена, благословите вашу крестницу, любите её так, как вы умеете любить. Боже мой, как я счастлива, что её сохранила -я так боялась её потерять; последние месяцы я была постоянно больна, и роды были очень тяжелыми; я страдала 24 часа. Но об этом я больше не думаю и всецело отдаюсь счастью заботиться о моей маленькой Елене и делать её счастливой. Мне не позволяли кормить самой - я была в отчаянии. Ссылаясь на мою слабость, её в продолжении двух дней кормила кормилица; я не могла это равнодушно видеть, как только она входила, я отвертывалась к стене и начинала плакать, как ребёнок. Наконец на третий день появилось молоко, и я вступила в исполнение своих обязанностей. Начиная с этого момента я стала чувствовать себя хорошо, и теперь я вполне здорова".

10 марта 1832 года княгиня Мария Волконская произвела на свет сына, которого окрестили Михаилом. В её усадьбе (где при рождении в ту пору почти неотлучно находился Сергей Григорьевич) сразу же начали "сбегаться дамы", жившие поблизости, поступали шутливые письменные поздравления "с новым либералом" из тюремного замка. Там, а камерах, декабристы распивали кофе по случаю "счастливого разрешения княгини", радовались, что "мать чувствует себя хорошо и что малыш стал есть". В отсылаемых на Дамскую улицу записках они давали практические советы и предлагали Волконской всяческую помощь.
Несмотря на возражения супруга, Мария Николаевна сама кормила Мишу. Она была при младенце и "кормилицей, и нянькой, и (частью) учительницей". "Рождение этого ребёнка - благословение неба в моей жизни, - писала княгиня матери, - это новое существование для меня. Теперь - все радость и счастье в доме. Весёлые крики этого маленького ангела внушают желание жить и надеяться".

В декабре 1834 года умерла мать декабриста, княгиня Александра Николаевна Волконская (По вскрытии духовного завещания почившей нашли её письмо к государю, "в котором она просила облегчить, после кончины её, участь сына и вывезти его из Сибири, дозволив ему жить под надзором в имени". Однако император Николай 1 не счел возможным удовлетворить это желание вполне и повелел лишь обратить осиротевшего каторжника на поселение). Сестра Софья Григорьевна, которая и раньше не очень-то пеклась о несчастном брате, предпочитая думать о причитавшемся ей родовых деньгах и хранить "непреклонное молчание", отныне (как пишет О. И. Попова) и вовсе "надолго исчезла с горизонта С. Г. Волконского".

Родственники жены по-прежнему относились к Сергею Григорьевичу более или менее холодно и тоже не стремились к сближению с ним. Весьма показательно в этом смысле письмо, датируемое началом 1830-х годов. "Я никогда не прощу ему, - писал к сестре в Сибирь Николай Раевский, - каково бы ни было его положение, безнравственности, с которой он, женившись на тебе в том положении, в котором находился, сократил жизнь нашего отца и был причиной твоего несчастья. Вот мой ответ, и ты никогда не услышишь от меня другого. Он всегда будет интересовать меня, но только ради тебя".

Вернувшись в тюремный замок после такой работы (продолжавшейся в общей сложности, с перерывом на обед и послеобеденный отдых, пять часов), каждый декабрист предавался собственным делам. Кто уходил в мастерскую или на диспуты в "академию", кто читал, занимался научными исследованиями, музыкой и живописью; иные отдавали предпочтение врачеванию или поэзии, размеренным прогулкам по двору (в котором было 150 шагов длины и около 80 ширины) с трубками или нескончаемым чаепитием. А Николай Бестужев, на все руки мастер, не только рисовал и увлекался механикой, но и делал кольца ("Каждая из нас носила кольцо из железа мужниных кандалов", - рассказывала Мария Волконская). Многие в охотку трудились в так называемой "Большой артели" - созданном самими заключенными "благотворительном учреждении", которое ведало их питанием, приобретением литературы и вещей, помощью неимущим и т. п. (Кстати, княжна Мария Николаевна, по архивным данным, за период с 1830 по 1837 год пожертвовала на артельные нужды огромные деньги - свыше 15тысяч  рублей).
Едва стаивал снег и подсыхала почва, Волконский устремлялся в заветные парники и на грядки. Однако тут, в Петровском заводе, ему фатально не везло: местные условия не выдерживали никакого сравнения с читинскими. Сколько бы пота ни пролил Сергей Григорьевич, чтобы он ни высаживал, какие бы новейшие европейские руководства ни штудировал, ему никак не удавалось добиться привычных урожаев. Прихотливые диковинные культуры, его конёк, как назло, отказывались произрастать в неблагоприятном петровском климате. "Нужно все терпение и постоянство заключенного в неволе человека, чтобы заниматься садоводством, как это делает здесь Сергей" - однажды деликатно написала Мария Николаевна брату, Н. Н. Раевскому-младшему. В другом письме (к своей матери) она сообщила, что в парниках мужа" ничего не растет".

Через три с половиной месяца, в письме от 28 мая, Мария, вновь противопоставляя "свою семью" семейству Волконский, была ещё категоричнее: "Мой долг - доставить им (Раевским) все утешения, какие в оей власти, и потому я страстно хочу, чтобы мой сын вернулся к ним на будущую зиму, для того, чтобы его присутствие заменило им дочь, которую они во мне лишились. Это желание я не раз пыталась высказать вам ещё в Петербурге, во время прощания с сестрой Репниной. Я заявила ей, что не рассчитываю вернуться скоро и что желаю, чтобы Николенька вернулся в мою семью для утешения моих родных в разлуке со мной".

Однако все уговоры Марии Николаевны в итоге оказались тщетными: Волконские так и не сдержали слово и не передали мальчика в семейство генерала Раевского.

В её мемуарах более чем скромное жить-бытье подруг в первую забайкальскую зиму описано следующим образом:"У нас не хватало денег; я привезла с собой всего 700 рублей ассигнациями; остальные же деньги находились у губернатора. У Каташи не оставалось больше ничего. Мы ограничили  свою пищу: суп и каша, вот наш обыденный стол; ужин отменили. Каташа, привыкшая у изысканной кухне отца, ела кусок черного хлеба и запивала его квасом. За таким ужином застал её один из сторожей тюрьмы и передал об этом её мужу. Мы имели обыкновение посылать обед нашим; надо было чинить их белье. Как сейчас вижу перед собой Каташу с поваренной книгой в руках, готовящую для них кушанья и подливы. Как только они узнали о нашем стесненном положении, они отказались от нашего обеда;тюремные солдаты, все добрые люди, стали на них готовить. Это было весьма кстати, так как наши девушки стали очень упрямиться, ни хотели нам ни в чем помогать и начали себя дурно вести, сходясь с тюремными унтер-офицерами и казаками. Начальство вмешалось и потребовало их удаления.

Тут-то и подстерегала Марию главная опасность. Если "дева" в ней все-таки возьмёт верх над "равнодушною княгиней" и заговорит с Пушкиным, а потом (это ведь неизбежно) станет внимать словам поэта, то все кончено. Но есть выход: сейчас должна говорить с объявившимся в комнате господином только княгиня, ни в чем не сомневающаяся жена князя (пускай бывшего), а он - что ж, он пусть послушает, желательно не перебивая, женские нравоучительные речи. Здесь, на Тверской, они прилежно повторят Одессу, но поменяются при этом ролями.

После этого Мария Николаевна уделила несколько строк описанию своего общения с Пушкиным в Москве. Принято думать, что она изложила их беседу на вечере 26 декабря: "Во время добровольного изгнания в Сибирь жён декабристов он был полон искреннего восторга; он хотел мне поручить свое" Послание к узникам", для передачи сосланным, но я уехала в ту же ночь, и он его передал Александре Муравьевой. Пушкин мне говорил:" Я намерен написать книгу о Пугачеве. Я поеду на место, перееду через Урал, поеду дальше и явлюсь к вам просить пристанища в Нерчинских рудниках" Он написал свое великолепное сочинение, всеми восхваляемое, но до нас не доехал".

Уже тогда Мария убедилась, что belle-mere (свекровь) необычайно скупа, попросту жадна:за все месяцы, прошедшие с момента ареста Сергея Григорьевича, она не проронила "о деньгах ни слова" (хотя прекрасно знала, что оказавшаяся в одиночестве невестка осталась без средств к существованию и вскоре даже заложила свои бриллианты, чтобы "заплатить некоторые долги" мужа). Наверняка Мария Волконская была осведомлена, как вела её свекровь в сентябрьские дни в Москве, где проходили торжества по случаю коронации Николая 1. Императрица "снисходя к горю", разрешила своей статс-даме не участвовать в нескончаемых праздничных церемониях и "оставаться в своих комнатах". А далее случился жуткий конфуз:А. Н. Волконская, вроде бы вознамерившаяся в Сибирь (что многими воспринималось как открытый протест против сурового приговора, утвержденного царем) и "слишком опасавшаяся своей нежности к Сергею", вдруг оказалась на балу в Грановитой палате и непринуждённо, даже весело, забыв про годы, "танцовала там с императором, к большому скандалу императорской фамилии и всей Москвы".

Отсылая упомянутое письмо, княжна ещё не знала, что Софья Григорьевна и другие Волконские уже составили свой - в пику Раевским- семейный комплот и начали его исподволь реализовывать. Так, в июле С. Г. Волконская писала брату:"Мария не охладеет ни к тебе, ни в своём желании отправиться за тобой, и вскорь же". А 27 августа она же сообщила осужденному:"Мужайся, друг мой, это последнее недолгое испытание, Мария решилась последовать за тобой, взяв с собой своего ребёнка. Ты сохранишь их около себя".

Подчеркнем: в те летние дни не было никаких оснований говорить о каком-либо окончательном решении Марии, и прежде всего касательно Николино. Княжна, как сказано выше," мучалась неизвестностью", однако Волконские не сомневались, что все в итоге устроиться так, как хотелось бы им а не Раевским (который пусть себе пыжатся-все равно ничего "не добъются). Уведомляя декабриста о якобы утвердившихся планах его жены," обожаемая сестра" не просто хотела приободрить брата:Софья смотрела дальше и исходила из того, что Сергей Григорьевич, получив радостное известие, сразу же отпишет Марии и в послании выразит ей признательность за намеченный жертвенный поступок. Княгиня Мария Волконская однажды узнала бы о принятом ею решении от находившегося на каторге мужа и неизбежно трактовала бы благодарность Сергея как едва скрытое выражение его воли

Уже в ходе самого первого допроса, учиненного 16 января 1826 года в Петропавловской крепости генерал-адъютантом В. В. Левашовым, Волконский признался, что "в 1820 году взошел в тайное общество в Тульчине". Мало того, он, ещё не имея никакого представления о том, что доподлинно известно правительству, без какого-либо принуждения и очных ставок, в тот же день  назвал имена двадцати одного заговорщика (среди них фигурировал и товарищ князя по пансиону аббата Николя, родственник Раевских В. Л. Давыдов). Вслед за тем (опять же 16 января) Волконский довольно пространно рассказал о деятельности южан и их планах "извести государя", о Кавказском корпусе и о польском тайном обществе (тут были сообщены четыре фамилии). Подписываясь под этими показаниям, князь всячески заверял следствие в том, что "по собрании мыслей" он-де изложит все "в подробностях" и обещает не скрывать," что знает и упомнит".

Лица, коротко знавшие князя (иногда даже дружившие с ним), не сговариваясь, отмечали, что тот увы, наделен весьма скромными умственными способностями. Так, М. П. Бестужев-Рюмин назвал его "добрым, но глупым". А пензенский помещик и профессиональный картежник С. М. Мартынов писал другу о встрече с Волконским ещё резче:"Я почти что заснул во время нашего свидания;клянусь тебе, если бы я говорил с обезьяной или попугаем, мне невозможно было бы испытывать большую скуку". О "глупости" князя упоминает и Александр Раевский, и (позднее) император Николай Павлович (кстати, царь, в сердцах аттестовав Волконского" набитым дураком", прибавил, что тот известен" таким нам всем давно"). Есть и другие свидетельства того же рода. Показательно, что и люди следующего поколения, в том числе преклонявшиеся перед "первенцами свободы", столкнувшись с Сергеем Григорьевичем, вынужденно высказывали схожие мнения. Например, Е. И. Якушкин (сын декабриста) сообщал жене, что лицо Волконского "без особого выражения ума, и даже вообще выражения в лице немного, и в этом отношении лицо говорит совершенную правду - особенного ума у него действительно нет...."

А суть этой правды заключается, на наш взгляд, в том, что письмом, лежавшим перед поэтом в марте 1824 года и ожидавшим "неполного, слабого перевода", было написанное по-французски письмо Марии Раевской, которое Пушкин получил в Одессе 3 ноября 1823 года.

Косвенно подтверждают сказанное его собственные слова: однажды, защишаясь от упрёков в "противумыслии" некоторых строк романной эпистолии, Пушкин разъяснил П. А. Вяземскому:"Если... смысл и не совсем точен, то тем более истины в письме;письмо женщины, к тому же 17-летней,к тому же влюбленной!" ( письмо от 29 ноября 1924 года).

Напомним, что в драматическую одесскую пору Машеньке было как раз семнадцать лет.

Пушкинисты давно изучили семантику фамилии "Онегин" и пришли к выводу, что она в ту пору была в России искусственной, "невозможной вне художественного текста", имела "отчётливо - литературный, а не бытовой характер". Инами словами, Пушкин выдумал, сконструировал эту условную фамилию. Ономалистический ход поэта породил множество исследовательских версий, самых изощренных и временами забавных. Среди них, однако, не было (кажется, не было) версии напрашивающейся, практически не завуалированной - и базирующейся на сочетании русского личного местоимения с общеизвестным латинским. Мы имеем в виду следующую дешифровку гидронима:

Онегин= Он+ Ego, то есть Он+Я.