Vanity Fair

О Ярмарка тщеславия, Ярмарка тщеславия! Если бы не ты, Роза была бы жизнерадостной девушкой, а Питер Батт и мисс Роза стали бы счастливыми мужем и женой на уютной ферме, среди любимой семьи и с достаточной долею удовольствий, забот, надежд и борьбы. Но на Ярмарке тщеславия титул и карета четверней - игрушки более драгоценнее, чем счастье. И если бы Генрих VIII или Синя Борода были еще живы и если бы который-нибудь из них пожелал обзавестись десятой по счету супругой, как по-вашему, разве они не добились бы красивейшей из тех девиц, которые должны представляться ко двору в нынешнем сезоне?

Леди, в промокшей белой шляпке и в шали, протянув вперед руки, подошла
к джентльмену и в следующее мгновение совершенно исчезла в складках старого
плаща и что было сил целовала одну руку джентльмена, между тем как другая,
по всей вероятности, была занята тем, что прижимала оную леди к сердцу
(которого она едва достигала головой) и не давала ей свалиться с ног. Она
бормотала что-то вроде: "Простите... Уильям, милый... милый, милый, дорогой
друг..." - чмок, чмок, чмок - и прочую несусветную ерунду в том же духе.

Когда Эмилия узнала, что свекор примирился с нею, сердце ее растаяло и
исполнилось признательности за состояние, оставленное ей. Но когда она
узнала, что Джорджи возвращен ей, и как это произошло, и благодаря кому, а
также и о том, что великодушный Уильям поддерживал ее в бедности, что это
Уильям дал ей и мужа и сына, - о, тут она упала на колени и молила небо
благословить это верное и доброе сердце! Она смиренно склонилась во прах
перед такой прекрасной и великодушной любовью.
И за эту несравненную преданность и за все щедроты она могла заплатить
только благодарностью - одной лишь благодарностью! Если у нее и мелькнула
мысль о какой-то иной награде, образ Джорджа вставал из могилы и говорил:
"Ты моя, только моя, и ныне и присно!"
Уильяму были известны ее чувства, - разве он не провел всю свою жизнь в
том, чтобы их угадывать?

Да, в конце концов такая смерть, пожалуй, лучше всякой другой.
Предположим, вы богаты и обеспечены, и вот вы говорите в этот последний
день: "Я очень богат; меня хорошо знают; я прожил свою жизнь в лучшем
обществе и, благодарение богу, происхожу из самой почтенной семьи. Я с
честью служил своему королю и отечеству. Я несколько лет подвизался в
парламенте, где, смею сказать, к моим речам прислушивались и принимали их
очень хорошо. Я никому не должен ни гроша; напротив, я дал взаймы старому
школьному товарищу, Джеку Лазарю, пятьдесят фунтов, и мои душеприказчики не
будут торопить его с уплатой. Я оставляю дочерям по десять тысяч фунтов -
очень хорошее приданое; я завещал все серебро, обстановку и дом на
Бейкер-стрит, вместе с законной долей наследства, в пожизненное владение
жене, а мои земли, ценные бумаги и погреб с отборными винами в доме на
Бейкер-стрит - сыну. Я оставляю двадцать фунтов ежегодного дохода своему
камердинеру и ручаюсь, что после моей смерти никто не сыщет предлога, чтобы
очернить мое имя!"
Или, предположим, ваш лебедь запоет совсем другую песню, и вы скажете:
"Я бедный, горемычный, во всем отчаявшийся старик, всю мою жизнь мне не
везло. Я не был наделен ни умом, ни богатством. Сознаюсь, что я совершил
сотни всяких ошибок и промахов, что я не раз забывал о своих обязанностях. Я
не могу уплатить свои долги. На смертном ложе я лежу беспомощный и
униженный, и я молюсь о прощении мне моей слабости и с сокрушенным сердцем
повергаю себя к стопам божественного милосердия".
Какую из этих двух речей вы бы выбрали для надгробного слова на ваших
похоронах?