Jerusalem

Хотя Билл всегда в душе был анархистом и в целом одобрял беззаконие загробной жизни, он давно смирился с тем, что неуправляемые утопии в итоге разрождаются абсолютными сраными кошмарами.

Мир, который им всучили, не был миром, который им обещали, которого они ожидали, который они должны были получить по праву.

Возможно, картины добьются того, чего она от них хочет. Возможно, они оправдают ее завышенные требования и излечат раненые души.

Это страстное желание превратить реальность в более благоприятный к человеческим существам ареал, — тот самый эфирный огонь, который словно разлит в свежем воздухе.

Если бы повод так на него посмотреть Альме дало какое-нибудь поле, то там бы сотни лет ничего не росло.

Оказывается, классовые предубеждения не считаются в мире проблемой; возможно, потому, что их жертвы традиционно безграмотны и безгласны.

Идеи для нее — как поросята для фермера: она даже визга зря не упустит, если может.

Хотя за прошедшие годы она наверняка потеряла не одну банкноту высокого номинала, она по-прежнему противится идее сумочки или кошелька, доказывая, что этим ты так и напрашиваешься потерять все и сразу. На ее взгляд, велика вероятность, что она забудет сумочку в кафе, тогда как штаны забыть куда сложней. Не совсем невозможно, но сложней.

Альме обидно за этих пропавших людей, недостойных упоминания и непривлекательных для черно-белых ретроспектив; за эти анонимные комки пыли, что навсегда затерялись под большим громоздким гардеробом двадцатого века. Хочется заполнить ими людные сцены на картинах, хочется думать, что их в своем времени и месте обитания обволокло обширное звездное желе времени, что они застыли навсегда с нетронутыми обидами и слабостями, — ноты на станах сногсшибательной мелодии.

Проще зарыть, чем закрыть.

Время — вечное и твердое, и в нем ничего не меняется, ничего не умирает.

Я знаю, что я текст. Я знаю, что ты читаешь меня. Вот главная разница между нами: ты не знаешь, что ты текст. Ты не знаешь, что читаешь себя.

Береги себя, хорошо? Похоже, из тебя выйдет самый любимый персонаж в самой любимой главе.

В каком-то смысле она даже успокаивала — мысль, что чего бы ты ни сделал и ни достиг, по гамбургскому счету ты лишь актер, играющий в мастерски прописанной драме. Просто пока этого не знаешь и думаешь, что импровизируешь.

Даже если бы у них еще были сердца, то они бы все равно не бились.

Если все правда серьезно, тогда крики бы не оборвались, как только начались, верно?

Вы, главное, помните, что за рулем дьявол. Тада он не застанет вас врасплох.

Простая покинутость и сделала из нее чудовище.

Я не умник, Реджи, я прост не такой дебил, как некоторые.

Все дни Доддриджа были частью его, частью его вечной сущности, и состоял он лишь из этих дней, из мыслей, слов и деяний этих дней. Они были его богатством. Они были для него всем.