Побег из Араманта

Кестрель всегда любила башню – за ее непредсказуемость, за полную бесполезность и даже за протяжные унылые стоны, которые так не вписывались в общую благополучную картину Араманта. Порой, когда жизнь казалась особенно невыносимой, девочка сбегала вниз по девяти ярусам, садилась на булыжники у мраморного подножия и беседовала с башней час-другой. Конечно, та не понимала ее, и жалобный скрежет ничем не напоминал человеческую речь, однако странным образом утешал в печали. Иногда ведь нам достаточно просто выговориться, выплеснуть накопившиеся обиды, почувствовать, что мы не одиноки, верно?

Наступил вечер, а городовые все не являлись. Хазы поужинали, потом, как обычно, выкупали Пинпин. Однако прежде чем уложить ее в кроватку, в закатный час, когда в небесах повисла пыльная розовая пелена, семья собралась вместе — обняться и загадать желание. Они всегда так делали. Анно Хаз опустился на колени, раскинув руки в стороны, чтобы ласково обхватить прильнувших к нему Бо и Кестрель. Крошка Пинпин подошла к папе, уткнулась носиком ему в грудь и крепко обняла. Потом и мама встала на колени за спиной малышки, прижала к себе близняшек, и получился тесный, неразрывный круг. Все склонили головы, легонько стукнувшись макушками, и по очереди пожелали себе чего-нибудь перед сном. Очень часто это были забавные глупости. Раз, например, мама придумала, чтобы семейка Блешей пять ночей кряду носилась вприпрыжку вокруг дома, пока у них пятки не намозолятся. Только сегодня никого не тянуло на шутки.
— Хочу, чтобы никогда больше не было экзаменов, — промолвила Кесс.
— Хочу, чтобы с моей сестрой не случилось ничего плохого, — проговорил Бомен.
— Хочу, чтобы мои милые дети жили счастливо и безопасно, — сказала Аира.
В трудные для Хазов дни она всегда желала чего-нибудь подобного. А папа вдруг прибавил:
— Хочу, чтобы Поющая башня снова запела.
Бо легонько подтолкнул Пинпин, и девочка прощебетала: — Хочу, хочу!
После этого все расцеловались, смешно ударяясь носами, потому что никакого раз и навсегда заведенного порядка для поцелуев не было.

Поутру вокруг собралась новая толпа злорадных зубоскалов.
– Давай напророчь нам чего-нибудь! – выкрикивали они. – А мы послушаем! Скажи свое любимое: «О, пропащий народ!»
– О, пропащий народ.
Аира произнесла это гораздо тише, чем им хотелось бы, и напускное веселье как-то само собой улетучилось.
– О, пропащий народ, – повторила она печально. – Ни бедности. Ни преступлений. Ни войн. Ни сострадания.
Это уже было совсем не смешно. Люди зашаркали ногами, избегая смотреть друг другу в глаза. И в третий раз, почти шепотом, промолвила внучка пророка:
– О, пропащий народ. Я чувствую, как плачут ваши сердца, умоляя о доброте и милости.
Никто никогда не говорил таких слов в Араманте. Толпа замерла от ужаса. А потом начала расходиться. Теперь уже Аира не сомневалась в собственном даре. Ведь только истинных пророков ни единая душа не желала слушать.

Напоминание подействовало, точно удар молнии. И верно, кандидаты страшились даже не оценок. Долгое унижение во всех ненавистных подробностях отпечаталось в сердцах, точно пылающее клеймо. Ноги неохотно бредут к пронумерованной парте. Громкий стук: это выдвигается разом тысяча стульев. Шуршат-шелестят сотни экзаменационных листов. Пахнет свежей печатной краской. Перед глазами пляшут черные буквы, никак не хотят складываться в разумные слова, одна тарабарщина. Скрип-скрип-скрип – скрипят перья: те, что поумнее, уже обдумали вопросы и начинают отвечать. Топ-топ-топ – мягко топают проверяльщики, расхаживая между рядами. Во рту пересыхает от страха. Надо что-то писать, ну хоть что-нибудь… А в голове пустота. И внутри тупо сверлит уверенность: старайся не старайся, выйдет глупо, неправильно, плохо. Наконец чья-то рука медленно тянет веревку колокольчика. Сердце заходится, на лбу выступает холодный пот…
Что угодно, только не это.

– Я чувствую, как вы вспоминаете.
– Да… – Это произнес Сюзерен Омбараки.
– Вы еще малыш. Отец повсюду берет вас с собой. Поднимает над головой и улыбается. Его любовь и гордость изливаются на вас, как солнечный свет.
– Верно, верно…
– Проходит несколько лет. Отец глядит на вас и покрикивает: «Голову, голову выше!» Вы знаете, как он мечтает, чтобы его сын рос быстрее. Вы и сами желаете этого больше всего на свете.
– Точно, точно…
– Пролетают годы. Вы уже мужчина. Отец и не смотрит в вашу сторону. Низкорослый наследник – оскорбление, позор для него. Вы замыкаетесь в себе, но сердце кричит, обливаясь кровью: «Люби меня! Гордись мною!»
– Да, да… – Рака негромко всхлипнул. – Откуда ты знаешь? Откуда?
– Ваши чувства передаются мне, только и всего.
– Я никогда ни с кем не говорил об этом. Ни разу в жизни.
Кемба не выдержал. Он еще не догадывался, как эта сцена помешает его замыслам, но понимал одно: дело плохо, если железный повелитель плачет, словно ребенок. И Советник, забыв приличия, ворвался в запретную комнату.
– Что с вами, мой господин? Что случилось?
Рака Девятый, Военачальник барраков, Сюзерен Омбараки, Верховный Командующий Ветряного флота и Властитель Равнин, поднял мокрое от слез лицо. Глаза его были красны.
– Не лезь не в свое дело, – тихо промолвил он.
– Господин…
– Убирайся и плети косички! Вон!
Кемба удалился.
Немного погодя кормчие получили приказ повернуть на север. Гигантский город медленно развернулся и тронулся к дальним горам.