Все языки мира

Повесть-воспоминание, повесть-размышление. Современный польский писатель, лауреат престижных премий в литературе рассказывает о событиях, которые произошли на протяжении одного дня в 1997 году. Место действия - Варшава.
Главным героем здесь выступает сорокалетний, разочаровавшийся в жизни мужчина. К этому времени он успел примерить на себя множество профессий, но успеха ни в чем так и не достиг.

И вот, механически исполняя сотню совершенно заурядных дел, он одновременно перебирает и свои безликие будни в памяти, словно пытаясь откопать что-то стоящее.
В его однокомнатной квартире бардак, в голове - тоже самое. Он чувствует себя лишним, где бы не находился. Он дезориентирован и потерян. И вся его жизнь проносится мимо, как-будто в запасе несколько тысячелетий.

На все это он взирает свысока, приправляя горечь разочарованием и язвительными высказываниями в собственный адрес.
И уже даже и не борется. Все есть, как есть.
Он с детства привык плыть по течению, через ссоры родителей, через исторические события и житейские трудности. Апатично принимать то, что дают.

У него нету семьи и он не стремиться ею обзавестись. Куда идет и зачем? Вряд ли сам знает.
Измышления о Вавилонской башне... К чему? Неужели незнание иностранных языков - это своеобразная болезнь, и в ней - корень зла и причина испорченной жизни?
Его терзают воспоминания о Лондоне, где он так и не сумел объясниться с понравившейся девушкой.

Следующий слой - это мир Народной Польши. Во всей своей абсурдности и глупости. Военное положение, жилищные вопросы, вечные склоки матери с соседкой... Постоянное напряжение в семье. Вкус безысходности. А в результате - потеря собственного "Я", фрустрация и скованность.
И все это идет по кругу: с ненавязчивыми повторениями. Но не вводит в меланхолию, напротив - удивляет своей мажорностью там, где кажется, что радоваться нечему.

Сейчас забавно вспоминать, что до определённого момента я как-то слабо понимала, к чему я это читаю. Необязательная, одна из многих фамильная история, где маленький меланхолик оказался между сверхпунктуальным, сверхобязательным отцом и озлобленной маменькой, как между Сциллой и Харибдой. Более всего удивляло, насколько ребёнок принимает даже самую аномальную обстановку в семье, как должное, рефлекторно подлаживается к тому, с чем смириться, по большому счёту, невозможно...

И вот "определённый момент" настал. Я натолкнулась вот на эту фразу:
Пятнадцать раз подряд я ездил с ним [отцом] в одно и то же место на Висле, в дом отдыха профсоюза работников здравоохранения, расположенный в деревне с таким непристойным названием, что мы даже стеснялись его произносить.
Смеяться или плакать прикажете? Полтора десятка лет повторяется диалог:

• Куда отдыхать ездили?
• Да в дом отдыха работников здравоохранения.
• А где это?
• Э... мэ... а...

Взбалмошная пани Янка, тратящая свой завидный потенциал на безобразные ссоры с соседкой-подселенкой, эта высокоинтеллектуальная стерва, на каждый год покупает карманный календарик и ставит неизменный крест напротив даты гибели любимого мужчины. Десять лет проходит, двадцать, постылый муж приносит всё усыхающую зарплату, ненаглядного сыночка всё никак не покажут в телевизоре... а она ставит крестики. А что же отец, жалкий аптекаришка, на которого ненаглядный сыночек, хоть тресни, не должен быть похож, а должен быть личностью, и личностью известной, вызывающей восхищение? Чем он занят вдали от супруги в пресловутой деревеньке с нецензурным названием? Проводит строевую подготовку с соснами и елями, отдавая команды по-немецки. Почему по-немецки?

Маленькому Збигневу так и не удалось освоить ни немецкий, ни французский, ни английский, ни тем более русский языки. Но каждый, кто встречался ему на пути, кто окликал его из окна, становился для него иностранным наречием. И уголовник, который кричал с балкона: "Я сварил кисель!" и потрясал банкой, как знаменем, и парализованная молчальница с неподвижным взглядом, и разбитная тётка: "Эвона смерть высматривает... а у меня постирушка". Он переведёт со всех языков: и с этих, и с маминого, и с папиного, и с языка соседки-подселенки, и даже с языка бетономешалки, которая капает: "ба-лал, ба-лал", словно трудится выговорить: Вавилон.

В начале этой книги было размещено предисловие, тоже какого-то поляка, по сути своей – пересказ событий последующей повестушки и их разжёвывание, чуть слишком тщательное, настолько, что можно подумать, будто писано оно для умственно отсталой читательской аудитории. И в общем-то, было бы оно неплохо, будь помещено в конец книги, а не в начало, сбросив на читателя камнепад спойлеров, даже не сюжетных – нельзя сказать, что книга отличается богатством сюжетных линий: в ней всего один день из жизни ординарного человека – а именно метафизических. Так, там сразу было сказано, что неспособность гг говорить на иностранных языках – метафора. И с этим утверждением нельзя поспорить: человек просто так затюкан материнскими поисками гения в своём ребёнке, что всё время пытался ей потакать, стараясь что-то сделать, чтобы быть как тот, вон тот, этот, и принимается за десятки занятий, которые ему просто не даны. Как следствие, слишком много времени отнимают попытки быть кем-то другим, и сам себя он находит лишь в конце книги, когда ему уже под 50.

Его потрясающая мать всё время пребывает в мире грёз, это касается и её несбывшейся любви с убитым на войне парнем, и отношении к собственному сыну. Всем знаком этот «синдром», когда родители пытаются воплотить в детях собственные несбывшиеся мечты, заставляя их заниматься тем, чем не могли заниматься сами по каким-либо причинам. В повести ситуация ещё кардинальнее: мать не просто хочет, чтобы её ребёнок делал что-либо, чего она некогда не смогла достичь, а вообще хочет, чтобы сын был гением. И. Вытащил. Их. Из. Их. Прозябания. И вместо того, чтобы любить ребёнка и прислушиваться к его склонностям, которые бы следовало развивать, эта потрясающая женщина делает всё с точность до наоборот: склонности ребёнка забивает на корню.

А в том, что склонности были, и даже до конца не забиты, сомневаться не приходится.

размышляет гг, но на самом деле с этого ракурса он смотрит на всё вокруг: и на людей, и на окружающую действительность в целом. Всех, кого он описывает – отца, мать, разных знакомых, родственников и соседей – он описывает в ироническом ключе (что само по себе странно для затюканного матерью мальчика). В далёком детстве, наслушавшись историй про прабабку, он вздумал поставить миниатюру, или, как это называют в повести, «живую картину», где бабка, которую он изображал, произносит всего два слова: «Пошла вон!». Согласитесь, недюжинной фантазией надо обладать, чтобы увидеть в этом немногословном событии выразительную сцену. Однако его потрясающая мать, будучи сама артистичной натурой, глубоко возмущается этой «постановкой» и запрещает сыну в дальнейшем делать что-либо подобное. Вместо того она навязывает ему в чтении стихов свои интонации, свои эмоции, которые совсем не его и потому видятся ему картонными и выспренними, и даже стихи она навязывает ему учить её любимые, не предполагая даже предоставить сыну выбор по собственному усмотрению. Гг же замыкается сам в себе и приходит к выводу, что живые картины – они везде, они – сама реальность, обнаружив в этой реальности градус смешного. Скорей всего именно это не позволяет ему взаправду злиться и раздражаться на причуды стареющих родителей и в глубине души любить их, потакая там, где это не приносит ущерба собственному я (которое, как мы помним, персонаж отыскивает лишь в конце повести).

Если отвлечься от этой глобальной грустной метафоры обезъязычения персонажа (попроси его иностранка рассказать ей о себе на польском – он всё равно бы молчал: нечего рассказывать. Мать его тоже молчала, всякий раз ожидая, что нет, сначала он, её сын, должен сказать что-то ощутимо весомое, значимое – её сын, которого она никогда не учила говорить, а только долбить как попугай, повторяя за ней и следуя её желаниям), то неспособность героя понимать другие языки удивляет: если верить тексту, его запасы лексики составляли несколько словарей, были несравненно обширней моих, однако всякое знание, будь то новое слово или грамматическая конструкция, расширяет мою способность понимать тексты на иностранном, он же это воспринимает совершенно иначе, с точки зрения матери о том, насколько бездарен её сын.
Своё же ироничное видение он проносит через всю жизнь, и наконец, начинает писать эту самую книгу, наконец-то говоря о себе, выбалтывая, спеша и торопясь после стольких лет внутренней немоты. Ментцель совершенно неожиданно и в то же время изящно создаёт кольцевую композицию, а если быть точнее, закручивает её в ленту Мёбиуса, ибо всё, что мы читали до этого момента было о безъязыкости, а с этого момента слова приходят, возвращаются, и вроде бы относят нас обратно к началу повести, но уже на новом уровне, ибо язык нашелся, и о тех же самых событиях мы вспоминаем словно бы с противоположного угла обзора, с другой стороны бумажки. Неудивительно, что книга, столь изящно выстроенная и состоящая из едва заметного тонкого (но временами и едкого!) юмора, получила в 2006 году крупнейшую негосударственную литературную польскую премию Нике, а тема языка оказалась для современников автора столь острой, что поэт Януш Шубер посвятил Збигневу Ментцелю стихотворение под названием «Скажи, что принесёт слюна на твой язык…».

В самой повести Ментцеля встречаются самые разнообразные языковые аллюзии: это и постоянные споры о вавилонском столпотворении, и сон о живой массе из столпившихся на площади отрезанных языков, и даже те бесконечные стопки газет, складируемые в квартире гг с целью когда-нибудь понаделать из них вырезок – то есть, позаимствовать любопытные персонажу вещи, рассказанные другими (делать вырезки в семье персонажа наследственное, впрочем, помню, как я в доинтернетную эпоху с той же целью кромсала газеты), и с этим связанное упоминание Лизаветы Николаевны из «Бесов» Достоевского, которая мечтала переработать «газетные» события в глобальную картину русской жизни. При всей кажущейся неразделимости гг и автора, она – только кажущаяся: своему персонажу Ментцель даёт иную фамилию, а то, что несмотря на это книгу воспринимаешь как исповедь реального человека – идёт лишь в зачёт автору.

Смутили меня только описания благосостояния семьи: с одной стороны, это были люди, способные взять и ни с того ни с сего, по прихоти, купить квартиру, с другой мы читаем о постоянных жалобах матери на нищенские доходы отца, постоянные склоки (после прочитанной книжки о Христе сложно удержаться, чтоб не сказать, любите друг друга, в этой же семье сплошной раздрай), драные обои, постоянно проваливающаяся раскладушка – и сложившееся представлении о польских люмпенах, которому в немалой степени способствуют амбициозные старания матери пропихнуть своего «гениального» сына всюду, куда только можно, рассыпается. Впрочем, возможно, что именно такие житейские противоречия и способствовали развитию способности мальчика видеть кругом комедию нравов.

Книга современного польского писателя предваряется восторженной статьей, в которой рецензент практически взахлеб рассказывает какого классного писателя мы сейчас будем читать. Уж лучше бы он этого не делал, ибо ожидания сразу взлетают до небес, и разочарование неминуемо тяжело. На самом деле книга неплоха, плохо чрезмерное восхваление ее вначале. Автор показывает нам быт и мироощущение семьи поляков, живших во второй половине 20 века. Главный герой, человек 47 лет, как мне показалось глубоко разочарованный в жизни и пытающийся это скрыть, в течение дня думает,ходит, разговаривает с людьми, и параллельно вспоминает куски прошлого - детство, ситуации, сюжеты. Герой, на которого возлагала надежды честолюбивая мать, учил языки, пытался стать уникальным учеником, занимался разными творческими "проектами", но так и не стал ни в одном из направлений профессионалом. Несомненно это глубоко уязвило его мать, сам он также чувствовал себя не реализованной личностью. И по большей части видимо из-за огромной массы убитого времени на изучение языков, на которых он не говорил. Итог по польски-патриотичен: думать надо на своем и вырабатывать чистоту мысли на нем же, и тогда кристаллизуются у вас лучшие идеи.

Небольшая книга воспоминаний среднего интеллигента, который, мама думала, станет гением и ухватит бога за бороду – выучит языки, уедет за границу, купит квартиру и будет приглашать ее в гости, а он стал полонистом, поигрывает на бирже и в общем-то более ничем не занят, много таких интеллигентов, в ком разочаровались даже родители. Такой средний ничем особо не выдающийся филолог - типичный герой в польской литературе, в общем-то неплохой, живет свою жизнь, никого не трогает, «починяет примус», очередная книга об очередном маленьком человеке, которому было назначение высокое да он его не угадал (с).

Редко когда короткое произведение успевает сказать все, что нужно в таком коротком объеме. А тут неожиданно, успело. Мы прожили всего один день, даже не день, несколько часов с героем, а столько о нем знаем. Знаем, что брак его родителей был несчастлив, мать всю жизнь любили другого, того, которого убили. Отец-молодец, проработал на одном и том же меcте не опоздав, ни пропустив ни одного дня, но принося домой крохи, которых матери отчаянно не хватало. И все свои надежды она возлагала на сына – рассказ полон забавных и не очень историй о «подтолкновении» героя к развитию и становлению знаменитым, но так и не случилось.
И вот бедный грустняшный герой почему-то задумался о языках…что он не может на них разговаривать и из-за этого его ограниченность. К концу истории мы узнаем, что он даже на польском-то не может рассказать про себя. Он просто не умеет общаться с людьми, или не хочет. Или так напитавшись мыслями, что должен стать звездой и не стал, он считает себя маленьким заблудшим котенком, жизнь которого и не стоит того, чтобы о ней говорить. Герой почему-то затронул во мне струны души – мне тоже исполнилось 30 и я тоже раздумываю, а что со мной случилось, что было, что стало, что чего стоит и происходит переоценка жизненных ценностей. К чему все это приведет? Вот тут мне стало интересно – мне безумно интересно к чему приведет моя жизнь, а также к чему приведет жизнь героя – я понимаю, что нам об этом не узнать, но все же. Этот маленький день так взбудоражил меня, что мне безумно интересно. Таким произведениям я ставлю твердую пятерку – за то, что заставляют хотеть еще…