Бег

а без любви ничего не сделаешь на войне

Я болен, я болен, только не знаю чем.

Барабанчикова (садится, закутанная в попону, говорит кисло). Ты, интеллигент! Заткнись мгновенно! Здесь не Петербург, а Таврия, коварная страна. «Погоны»... «погоны»... Если на тебя погоны нацепить, это еще не значит, что ты стал белый! А ежели я себе звезду на голову надену, ты уж будешь передо мной плясать, «Интернационал» напевать? А если отряд переодетый? Тогда что?

Люська. Адье!
Чарнота и Голубков уходят.
Слава тебе господи, унесло их! Боже мой! Когда же я, наконец, отдохну!
В пустынной улице послышались шаги.
(Воровски оглянувшись, подбегает к окну, открывает его, тихонько кричит). Прощайте! Голубков, береги Серафиму! Чарнота! Купи себе штаны!

Люська. Чарнота продаст револьвер.
Чарнота. Люсенька, штаны продам, все продам, только не револьвер! Я без револьвера жить не могу!
Люська. Он тебе голову заменяет. Ну, и питайся на женский счет!

От смерти я не бегал, но за смертью специально к большевикам тоже не поеду. И тебе из жалости говорю – не езди

Вы понимаете, как может ненавидеть человек, который знает, что ничего не выйдет, и который должен делать?

Я хочу опять на Караванную, я хочу опять увидеть снег! Я хочу все забыть, как будто ничего не было!

Одно мне не понятно. Ты. Как отделился ты от длинной цепи лун и фонарей? Ведь ты был не один. О нет, вас было много... Да. Итак все это я сделал напрасно. А потом что было? Просто - мгла, и мы ушли. Но ты, ловец! В какую даль проник за мной, и вот поймал, прймал меня в мешок! Не мучь более меня, пойми, что я решился, клянусь.