Вдали весной

В душе у нее заныло, когда она, задав вопрос, ожидала ответа. В самом деле, ей вовсе не улыбалась перспектива иметь Бланш в качестве попутчицы. Случайно встретиться, выпить вместе кофе, поговорить — это еще куда ни шло. Но играть роль нежной подруги этой малосимпатичной старухи, в которую превратилась Бланш, по пути через всю Европу до самой Англии — нет уж, увольте!

«Но ведь это же прекрасно — разговаривать. Как вы думаете? Каждый человек по-своему интересен, а наша жизнь такая короткая! Мы должны делиться своими мыслями, жизненным опытом. Но в мире очень мало любви, обычно говорю я. Мои друзья возражают мне: «Саша, но ведь есть люди, которых невозможно любить, — турки, армяне, левантийцы». А я с ними не согласна. Я люблю всех, Gагsоn, L’addition[2].»

Он подумал о Лесли, о преступнике‑муже, о том, что его постигло: пьянство, нищета, болезни, смерть.
"Бедная миссис Шерстон. Она прожила такую грустную жизнь!"
"Но сама Лесли вовсе не грустила! — подумал он. — Она с достоинством переносила бедность и нужду, труды и болезни. Она шла по жизни словно первопроходец по новым землям, пересекая бесконечные равнины, бурные реки, высокие горы…"

— Да, — со вздохом произнес Родни, — признаться, я очень скучаю по Тони. Он всегда был такой милый, такой ласковый. Да, я очень скучаю по нему…
— Вот и я говорю! — воскликнула Джоанна. — Тебе следовало бы проявить твердость.
— Джоанна, — сказал Родни и печально посмотрел на жену. — В конце концов это его собственная судьба, а вовсе не наша с тобой. Нашу с тобой жизнь мы уже прожили. Хорошо или плохо, но мы уже почти прожили ее.

"... Жизнь – это непрерывное развитие, восхождение по каменным ступеням нашего мертвого эгоизма к высшим ценностям..."

— Если тебе скучно жить, поступи на работу, — посоветовал Родни.
— Скажешь тоже: на работу! — сморщила нос Барбара. — Ты же знаешь, папочка, что я не люблю работать!
— Как и все смертные! — усмехнулся Родни. Барбара бросилась на шею отцу и крепко обняла его.

Она хотела, чтобы Бланш стояла рядом, добрая, ласковая, никогда в своей жизни никого не унижавшая и не обидевшая ни одно живое существо.

— Мамочка, я очень хорошо понимаю твои чувства, — со вздохом сказала она. — Даже скажу, что я и сама бы ощущала то же самое, будь я на твоем месте. Впрочем, от кое‑чего из того, что ты тут мне наговорила, я бы все‑таки воздержалась. Но мы не можем противостоять свершившимся фактам. Руперт и я нужны друг другу. Мы хотим быть вместе. И хоть я очень сожалею, что эта новость так неприятно поразила тебя, но действительно не понимаю, какое отношение это имеет к тебе? И потом, что ты можешь поделать?

Нет, в самом деле, глупо винить Бланш за неотесанность — такова ее натура.