Книга Одиночества

Мне тогда было пять лет, и родители никак не могли смириться с тем, что ребенок у них получился странный: мало того, что буквы откуда-то знает, так еще и готов целыми днями над книжками сидеть, глаза портить.

Самое время: у меня как раз были планы махнуть на все рукой и как следует сойти с ума. Но обошлось.

Бывало, родители уложат спать ни свет ни заря, в десять вечера. Лежишь, как кусок идиота в темноте, не понимая, чем заняться, а тут из-за стенки: тук-тук. И все сразу прекрасно. Можно чувствовать себя, скажем, революционером-подпольщиком, заточенным в каземат, которого завтра, если очень повезет, расстреливать поведут, а не манную кашу жрать.

Я почти не сплю больше. Уже не пять часов в сутки, а разнесчастных три. В небесной канцелярии урезали мой паек. Конец какого-то небесного квартала, не иначе.

Пара десятков душ были выменяны на алкоголь. Некоторые продавались за пиво, некоторые – за водку, но подавляющее большинство душ обменивалось все же на портвейн.

Вся эта наивная, но в высшей степени достоверная имитация линейного течения времени утомила каузальное мое тело и прочие кишки.

Я, собственно, почему все это пишу. Я очень люблю девочек (и, в частности, шестидесятилетнюю девочку Доротею). Лучше их нет на земле существ. И мне почти всегда за них страшно. Есть какая-то таинственная лужа, попив из которой, девочка становится теткой. Процесс не то чтобы необратимый, но шансов не очень много.
Будьте бдительны, да.

Я от природы существо нетерпимое, гневное, высокомерное - из наихудшей глины, смешанной со слюной бешеной собаки и пометом скунса, сотворенная тварь.

Это у вас позади Москва, а у меня позади лишь Мировая Бездна, она же - Жопа Мирового Змея, сырая, промозглая. Мне туда неохота: мне волхвы когда-то Смертной Соплей грозили, я с тех пор осторожничаю.

Сердце обливалось не то чужой кровью, не то темным кубинским ромом.