Цвета нашей памяти

В перечне, составленном двумя нотариусами, перечислялись предметы гардероба принцессы и среди них платья, рассортированные по цвету: шесть красных платьев, четыре синих платья, три зелёных платья и т.д. Однако благодаря другим источникам - хроникам, портретам, монетам, письмам - нам известно, что девушка носила исключительно белое; к тому же в таком облачении она представ­лена на двух портретах, в частности на великолепном полотне неизвестного художника, хранящемся в музее Ягеллонского университета в Кракове. Неужели нотариусы ошиблись? Неужели историкам, занимающимся XVI веком, следует перестать доверять посмертным перечням - документам, которые долгое время считались более достоверными, чем многие прочие? Нет, нотариусы не ошиблись, и их перечню по-прежнему можно доверять. Но они приняли часть за целое и называли платья принцессы не по их основному цвету, а по цвету пояса, лент или других аксессуаров. В случае с Элеонорой д'Эсте нужно понимать, что «красное платье» -это белое платье с красным поясом; «синее платье» - это белое платье с синими лентами и так далее.
В ходе своих занятий я убедился, что подобные языковые факты весьма часто встречаются в старинных документах, быть может, даже чаще, чем в документах нашего времени. Они заставляют исто­рика задуматься о том, насколько следует доверять историческим свидетельствам как письменным, так и изобразительным. Они не отражают реальные цвета с фотографической точностью: если некий средневековый летописец сообщает, что такой-то король в такой-то день въехал в такой-то город и на нём была синяя мантия, это ещё не значит, что в тот день король действительно был одет в синее; но это не значит, что он был одет не в синее. Однако это не создаёт проблемы ни для текста, ни для изображения.

Реальная одежда, не для журнальных фото, не для съёмок в кино или на телевидении. Тем не менее, что в сороковых, в шестидесятых, в восьмидесятых или в двухтысячных - цвет один и те же. Явное преобладание чёрного, серого, синего, бежевого и коричневого. Белый и зелёный встречается редко, красный ещё реже. Что же касается жёлтого, фиолетового, розового, оранжевого - их нет вовсе. Одна и та же гамма для мужчин и женщин, для любых возрастов и социальных слоёв и даже для все времён года. Впрочем, в Лондоне времена года - это условность... Но я уверен, что, если сделать подобную выставку о парижском метро, результат будет тот же.

Что касается народов Африки и Центральной Азии, им зачастую трудно приспособиться к цветовым параметрам в понимании западной культуры (оттенок, тон, насыщенность). Глядя на определённый цвет, им порой важнее знать, сухой он или влажный, мягкий или твёрдый, гладкий или шершавый, чем определить, относится ли он к красной, синей или жёлтой гамме. Для них цвет не является по-настоящему вещью в себе, и тем более не является исключительно зрительным феноменом. Он воспринимается вкупе с другими сенсорными параметрами, и поэтому "европейские" соцопросы касательно любимых и нелюбимых цветов не имеют там большого смысла.

В языке уже почти не осталось места для переменных, тонкостей, сужений, исключений или неопределенностей. Сомнение уже не является инструментом мысли; чутье уже не является инструментом исследования (в самом деле, как засунуть чутье в пресловутый компьютер?). Культурный релятивизм стал научно некорректным и политически неблагонадежным. Только "да" или "нет", никаких "может быть"; "белое" или "черное", никакого "серого" и тем более "жемчужно-серого" или "голубиного". Слова-связки, оттеночные наречия, уступительные придаточные предложения стали теперь непонятными и ненужными элементами грамматики. Такие слова, как "возможно" и "вероятно", считаются синонимами, а их смысловые оттенки большинство наших современников уже не способны воспринять. Зато употребление таких наречий как "абсолютно" и "совершенно" стало поголовным, равно как и всех остальных превосходных форм. В европейских языках слово "очень" ныне является одним из наиболее употребительных и затасканных. Нет больше места для оттеночности, относительности, неоднозначности.