Цитаты из книги О красоте

Три года назад он был уверен, что ненавидит Веллингтон: эту его замкнутость на себе и оторванность от действительности, эту обеспеченность, нравственную расслабленность, все это скопище духовно инертных лицемеров. Но подростковый фанатизм поугас. Веллингтон превратился в отрадный сказочный край, и он с радостью называл его своим домом. В этом поразительном месте никогда ничего не менялось. Но сейчас, в преддверии последнего университетского года и смутного будущего, именно это Джерома и восхищало. Покуда Веллингтон остается Веллингтоном, можно отваживаться на любые эксперименты.

Он не знал — так, как знал это Говард, — что к следующему вторнику студенты перещупают весь ассортимент интеллектуальных товаров, предлагаемых гуманитарным факультетом, произведут свой сравнительный анализ с учетом многоразличных величин, как то: известность профессора в университетских кругах, наличие у него публикаций и наград, практическая сторона его лекций (их перспективность, польза для личного дела и аспирантуры), вероятность того, что вышеупомянутый профессор имеет вес в реальном мире, то есть года через три способен дать рекомендации, которые помогут устроиться на стажировку в «Нью-Йоркер», Пентагон, офис Клинтона в Харлеме, французский Vogue, — словом, они прозондируют почву, взвесят все личные «за» и «против» и придут к выводу, что изучать «создание образа человека», не входящее в список обязательных дисциплин этого семестра и преподаваемое человеком крайних политических взглядов, с горсткой публикаций за плечами, не первой молодости, в скверном пиджаке, с прической в стиле 1980-х и неудобным расположением вверху здания без нормального отопления и лифта, не входит в их интересы. Поэтому-то первая неделя года и называлась порой отлова.

Величайший талант Эрскайна (не считая энциклопедических познаний в африканской литературе) заключался в умении сделать так, чтобы люди мнили себя персонами куда более важными, чем являлись в действительности. Способы у Эрскайна имелись самые разные. Он мог передать одну и ту же информацию и через секретаршу на автоответчик, и письмом по электронной почте, и с помощью написанной от руки записки. Или на вечеринке отвести вас в сторонку и поделиться приватным воспоминанием детства. Вам, недавно приехавшей в эти края выпускнице Калифорнийского университета, и в голову не приходило, что этим воспоминанием он приватно делился с каждой второй своей студенткой. Эрскайн был настоящим мастером притворной лести, дутого почета, мнимого уважительного внимания. Когда он вас хвалил или оказывал должностную любезность, могло показаться, будто он делает это ради вашего блага. И вам действительно могла быть от этого польза. Однако почти всегда для себя лично он извлекал еще большую выгоду. Оказывая вам огромную честь выступить на конференции в Балтиморе, Эрскайн просто освобождал себя от необходимости туда ехать. А если ваше имя упоминалось в редакторском составе какой-нибудь антологии, это означало, что Эрскайн чужим трудом сдержал собственное обещание, которое дал издателю, но в силу сторонних обязательств не смог выполнить сам. Что ж тут плохого? И вам радость, и Эрскайну хорошо. Так Эрскайн и жил-поживал себе в Веллингтоне. Иногда, правда, попадались заковыристые личности, которых он не в силах был осчастливить. Похвалы их не умиротворяли, не притупляли неприязни и недоверия к нему. Тогда Эрскайн доставал припасенный козырь. Когда возникала угроза его миру и благоденствию, когда его не желали ни любить, ни оставить в покое (этого он жаждал больше всего), когда, как в случае с Карлом Томасом, кому-то причиняли головную боль, из-за чего болела голова у самого Эрскайна, — тогда Эрскайн, пользуясь полномочиями заместителя заведующего кафедры африканистики, просто давал должности. Вернее, создавал должности на пустом месте.

Клер завораживала хроника жизни, запредельно не похожей на ее собственную. Сама она была из международной, привилегированной и сдержанной в проявлении чувств семьи; она выросла среди американских интеллектуалов и европейских аристократов, утонченных, но холодных. Пять языков, сетовало одно ее стихотворений, ранних нескладушек начала 1970-х годов, и не сказать: люблю. Или, что еще важнее, ненавижу. А вот в семье Шантель обе фразы вспыхивали в доме с оперной закономерностью. Но сегодня Клер ничего об этом не узнает.