Брыки F*cking Дент

Писать-то - не фокус, фокус - дописывать.

Он готов быть посмешищем – лишь бы отец смеялся.

Ешь ее пищу, идиот. Не знаешь, что это значит – когда женщина тебе готовит?

– Ты всегда укурен, сынок?
– Не всегда, но я к этому стремлюсь, да.

Он по-прежнему любил её, за морщины любил ее сильнее, потому что не могли они одолеть его нужду в ней. Его любовь. Его юная похоть обернулась любовью, а потом любовь состарилась до похоти. Круг. Чудо. Алхимия плоти.

В науке нет ничего, кроме истины, а в поэзии есть и истина, и ложь, а значит поэзия подлиннее науки, полнее.

Тед осознал, что ему до зарезу хочется пустить пыль в глаза этой женщине – сосиски есть на скорость, например, – и покачал головой: он понимал, что этой мысли тут не место и не время.

Тед хотел провести с этой Марианой Бладес целый день – просто повалять дурака. Рядом с ней все казалось возможным. Это у нее дар такой вообще или только с Тедом? Она этим делится только с Тедом или со всем миром, а Тед просто оказался сегодня напротив?

Тед сильно подставлялся. С женщинами он никогда с такой прямотой и уязвимостью не разговаривал – особенно с женщинами, которые ему нравились. Он не понимал, почему столько всего ей открывает. Потому что она медсестра, профессионал? Потому что кофе слишком крепок? Или просто оттого, что она была той, какой была – или казалась ему: восприимчивой, принимающей сущностью, сосудом, отлитым в эту восхитительную форму.

Перестань меня так запросто прощать. Если это просто, значит – ненадолго.

Избыточная тактичность выдаёт скрытые предубеждения и более глубокую бестактность.

В темноте любить друг друга безопасно, подумал Тед. В темноте не видно, как сильно они любят друг друга, как они вечно все портили, не желали видеть эту пропасть нужды.

Она собралась что-то сказать. Он не знал, какой язык сейчас услышит: в ее глазах он видел всесилие. Она – миры. Язык не имел значения. Все было смертельно безупречно. Даже ее дыхание, не облеченное в слова, сообщало вселенные, а у Теда от него все трепетало – от живота и ниже.

Марти и Мария сели в кресла у окна и негромко разговорились. Марти всем своим видом являл то, чего Тед отродясь в нем не видывал: был мягок, восприимчив, внимателен. Тед не мог упомнить, чтобы Марти когда-нибудь вел себя так с женой, но то дело давнее. Казалось, Марти и Мария виделись вчера, а не двадцать лет назад.

Тед остался сидеть за кухонным столом и размышлять, какой громадной ощущалась внутри него пустота, и как самая малость, случайное слово отца, могла ее прорвать, и как самая малость, поцелуй отца, могла легко залатать её.

Тед себя чувствовал противоположностью нейтрино: его видно, однако последствий от его существования никаких. Он не изменял поведения ни у каких частиц. Теду нравилось, что наука временами помогает ему узнать и возненавидеть себя еще тщательнее.

Да. Ш-ш-ш. Тихо. Пусть все уляжется. Пусть все у тебя в сердце угнездится. Поймешь по весу на сердце.

...когда был ребенком и слышал, что прабабушка-морж, Тед представлял себе настоящего громадного серого и довольно опасного зверя, а сухонькую старушонку в четыре фута десять дюймов роста, ... ,считал оборотнем.

Тед представил Танго Сэма у Небесных врат – или, вернее, у Адских – со словами: "Люцифер, Князь тьмы, Владыка подземного царства, Сатана, экий ты красный да громадный, одолжи полтинник".