Книга правды

Я никогда не понимал людей, а среди них немало моих знакомых, которые стремясь остаться на плаву, с непостижимой страстью пытались сначала казаться очень плохими и порочными, а потом с той же страстью отчаянно доказывали, что они хорошие, могут быть респектабельными, нужны обществу или в лучшем случае самим себе… Топя друг друга, они стремительно делали карьеру, столь же стремительно теряли все, тосковали, торчали, спивались, лечились, размножались, снова делали карьеру… И при этом оставались безнадежными унылыми банкротами, зацикленными на обретении социального статуса. Им обязательно надо было, чтобы их любили и целовали изредка хотя бы в лоб. Мне их постоянные расстройства и истерики непонятны. Ну, конечно: «Нет такого мальчика, который не хотел бы стать злым, очень злым дядей». А очень злому дяде всегда хотелось послушать песню «Cheek to Cheek»… В начале тридцатых годов молодой Уильям С. Берроуз сказал: «Другие люди отличаются от меня, и я не люблю их». Позже он говорил: «Мне плевать, если люди меня не любят. Вопрос только в том, что они могут с этим поделать». О каннибалах, пожирающих человеческий дух, этот «древний человеческий дух», много писали Керуак и Кен Кизи. Уместно ли сказать «человеческий»? «Есть жестокие души, которые верят, что Вселенная — зло… страшащиеся жизни, не понимая ее безвредной пустоты», — декламировал в Беркли Аллен Гинзберг свое посвящение Ангелам Ада. Перефразируя «Голый Ланч», каннибалы, судя по их победным реляциям, отловили уже почти всех. Остались немногие. Но каннибалы все равно опасаются, что какой-нибудь одиночка, движимый инстинктом самосохранения, вырвется и опрокинет на бегу котел с их трапезой, а точнее с его же сваренными в собственном соку сородичами. И не важно, что он проиграл. «Ты смотришь на проигравшего, который собирается устроить погром на пути прочь от мира сего», — скажет малоизвестному «журналисту» Томпсону один из Ангелов Ада. «Я наслаждаюсь жизнью в горах на высоте 8000 футов, глубоко в снегах и лесах; и то, что я вношу в жизнь все время — конфронтация. Потому что идет Война, — скажет спустя добрый десяток лет всемирно известный писатель Томпсон очередному малоизвестно* му журналисту. — Я давно сделал свой выбор. Кое-кто говорит, что я превратился в ящерицу без пульса. А правда?… да Бог ее знает… Я никогда не думал, что проживу больше двадцати семи. Каждый свой день я поражаюсь этому, как и любой, кто понимает, что я все еще жив».

— Вы только подумайте, сколько денег ежегодно уходит на бесполезную борьбу с так называемыми «наркотиками». Это такая же индустрия, такая же пирамида, как и наркомафия. Они друг без друга жить не могут, обе калечат жизни. А все решается просто. Легализуйте их. Установите твердые государственные цены, ниже черного рынка, ужесточите наказания за убийства и воровство. Как только государство начнет извлекать доход, сразу же пропадет обаяние «запретного плода». Музыкантов, писателей упрекают в пропаганде, но мы честнее, мы показываем все так, как оно есть на самом деле. Для структур, типа «Отдела по борьбе с «наркотиками», легализация опаснее любой мафии. (Лу Рид — Уильям С. Берроуз — Декларация «Legalize It», 1989)

Пять лет назад назад это случилось. У меня брат люто промышлял. Помогал экономике отсталых стран Южной Америки. Душевный человек, мухн не обидит! Сижу я как-то дома, смотрю из окна, на душе кошки скребут. Брат не являлся дней как пять. Поставил пластинку Happy Mondays, и на тебе: к дому подгребают полицейские, и брат в браслетах между ними. А у нас и на окне растет, и в комоде лежит. Выдернул все в считанные секунды. Что смог, сжевал сразу. Из комода вытащил порошок, помчался на кухню. Залил все горячим молоком, насыпал сверху гору кукурузных хлопьев и давай рубать в темпе вальса. Они как вошли, показали ордер и сразу к окну. А там пустые горшки рожи корчат. «Где? — спрашивают. — Братан твой с поличным попался, сказал, что есть». Брат стоит молча, смотрит исподлобья, как побитый кот. Подошли к столу. «Что, Дэйв, ужинаешь?» «Угу», — отвечаю с набитым ртом. «Сам сдашь или брат покажет?» Рыгнул я тут не сдержавшись, рассмеялся им в лицо. Из динамиков Тон Райдер орет все о том же. Пока они весь дом переворачивали вверх дном, я сидел тихо, как мышь, ел и смотрел. На прощание мне сказали: «Ладно, Дэйв, в следующий раз до тебя доберемся». «Угу», — говорю. Как дверь закрылась, я на карачках пополз в туалет, очищать желудок. И вот, лежу ночью на полу в квартире после обыска. Разгром полный. На стенке наша с братом фотография. С батей в крикет играем… Так меня проняло, что выскочил из дому, сел в поезд и мотанул в Европу. С фестиваля иа фестиваль, из города в город. Торговал гашишем в Альхесирасе, разгружал героин в Марселе, работал на виноградниках в Провансе, продавал сыр в Швейцарии, был вышибалой в Милане… Доехал с экологистами аж до Минска. Там меня чуть не убили за татуировки какие-то придурки. Кричали на улице: «Уголовник, пидор!» Странные люди, злые… В Польше за нами в Катовице гналась орда скинхэдов. Так и ие догнали. В Германии воровал машины и продавал их русским солдатам.» Покупал у них оружие, а потом сплавлял в Югославию. Да и сам там воевал два месяца. Деньги были нужны… Теперь домой еду. Только вот Echobely посмотрю.