Цитаты из книги Огнепоклонники

- <...> Я отлично вижу, что будет дальше, — эти болваны разорвут страну на части. Индусы завладеют одной частью, мусульмане — другой, сикхи, бенгальцы, тамилы разные — все получат свое, а мы никому не будем нужны! — Куда же мы все-таки денемся? Что с нами будет? — спросил Бобби Катрак, начиная пугаться. Этот вопрос был у всех на устах, с той только разницей, что не все одинаково поверили Фаредуну. — Никуда мы не денемся, дети мои. Фаредун снова откинулся на подушки. Медленным, размеренным движением он завел за изголовье исхудалые руки с широкими запястьями. <...> Внезапно в его глазах зажегся победоносный огонь: — Мы никуда не денемся. Останемся. Пусть правят индусы, мусульмане, сикхи — кто угодно. Какая разница? Солнце будет всходить и солнце будет садиться — у них в задницах…

Образ жизни молодой пары определился районом, в котором она поселилась в собственном доме с современной обстановкой. Тани и Билли завели дружбу с несколькими молодыми семьями, как и они, исполненными решимости покончить со старомодными обычаями. На деле это свелось к дотошному копированию поведения англичан, живших в стране. Новые друзья фанатично перенимали все английское. О, они отличались от простонародья, они выделялись из общей массы — если не состоятельностью, то, уж конечно, знанием английского. Стародавние представления вгоняли их в краску, зато английские манеры казались верхом совершенства. Молодежная компания постоянно встречалась на маленьких, интимных «смешанных» вечеринках, где семейные пары чинно веселились и танцевали в обществе других семейных пар. Но «смешанные» вечеринки по сравнению с мужскими развлечениями приятелей Фредди на Алмаз-базаре или чопорными дамскими чаепитиями Путли были настоящей революцией, отличаясь от тех, как дискотека от викторианского семейного обеда.

Фредди пристрастился к английским цитатам — через них он облегчал душу, они были источником гордости и для него, и для всей семьи. Он заучивал крылатые выражения, часто перевирая, и выуживал их из памяти по любому поводу. Об отношении Фредди к цитированию свидетельствовало и почетное место, отведенное в доме сборнику «Крылатые слова» — он помещался на полочке между христианской Библией и индусской «Бхагавадгитой». Другие книги на полочке были: «Авеста» — священное писание зороастрийцев, полное собрание Шекспира, басни Эзопа, «Капитал», религиозные тексты сикхов, джайнов, буддистов.

Козырным тузом Джербану была скорая кончина. Новый возраст приблизил ее к небесам, и близость смерти открыла упоительные возможности для изобретательности Джербану. Начиналось примерно так: — Какое это имеет значение, мне уже недолго осталось… Или так: — Вот умру — можете делать, что хотите. Вы уже скоро от меня избавитесь. Единственное, чего я желаю, — покоя и уважения к моей старости, пока я жива. Фредди потрясенно наблюдал это убийственное превращение. Ему казалось, что тяжкий груз с левого плеча перелег на правое.

— Ты как смеешь обзывать маму ослицей! Ну как ты смеешь? Хотела бы я видеть человека, который запретит ей разговаривать в собственном доме! — Кто ей запрещает разговаривать? — вяло возразил Фредди, в глазах которого стыло смятение. — Я просто попросил, чтоб она не кричала. — Попросил? Просто попросил? — Джербану, как кобра, подняла голову с плеча Путли. — Ты оскорбляешь меня на каждом шагу, ты мне дышать не даешь: этого не делай, этого не трогай! Мне страшно рот раскрыть, каплю воды выпить страшно! Ярость захлестнула Фредди — идиотские, нелепые выдумки! Это он вынужден на цыпочках ходить по собственному дому, это он не смеет слова сказать, чтобы не вызвать очередной взрыв. Однако больнее всего он был уязвлен заявлением тещи о капле воды! — Капля воды! — Фредди задыхался от негодования. — Куда ей поместиться, этой капле, если вы без конца наливаетесь и вином, и молоком, и шербетом, и коньяком!

Поздно ночью он, с трудом приподнявшись в постели, напугал Путли, неожиданно закричав на нее: — И вообще я тебя предупреждаю! Хватит грабить лавку, у меня уже и так ничего не осталось. Что она себе думает, королева задрипанная? В голосе Фредди слышались слезы. — Что с тобой? Что с тобой? — спрашивала Путли, выбираясь из постели, чтоб зажечь керосиновую лампу. — Ты никогда не был ни мелочным, ни жадным. Ну берет она понемножку, подруг своих угощает, ну и что? Мы ж должны помнить, что это из-за нас она покинула насиженное место… — Ничего себе понемножку! — орал Фредди. — Хорошо понемножку! Мало того, что она все пожирает за столом, она столько пихает в себя варенья, засахаренных фруктов, ликеров — слона бы понос прошиб! Ты что, не видишь, как ее разносит? — Ее не разносит, — поправила Путли, — это она опухает. С горя пухнет.

С силой пнув упавший стул, Джербану вылетела вон, яростно хлопнув дверью, и заперлась в своей комнате. Через час она на цыпочках прокралась в кухню и съела дочиста все, что Путли приготовила на ужин. В последовавшие два дня Джербану ела очень мало, вследствие чего на третий день у нее так разыгрался аппетит, что она опять съела все, что было на столе, и даже негодующий взгляд Фредди не остановил ее. Она, казалось, разбухала прямо на глазах разгневанного зятя. Чем больше она толстела, тем сильнее он худел, а чем сильнее он худел, тем больше она ела — в отместку. Оба чувствовали, что вот-вот заболеют.

Фредди выработал три принципа семейной жизни, при помощи которых он незаметно подчинил себе жену. Если она делала или собиралась сделать вещь, с его точки зрения непозволительную или вредную, он твердо говорил — нет! Путли быстро научилась распознавать, в каких случаях бесполезно спорить с мужем. Если Путли делала или собиралась сделать нечто, по мнению Фредди глупое и расточительное, но в целом безвредное, Фредди сначала заявлял о своем несогласии, а потом милостиво разрешал уговорить себя. Во всех остальных случаях Путли могла поступать, как ей нравилось.

There is a real throbbing fear of black-magic – and visual evidence of its craft is everywhere. There is Kali, the goddess of death and destruction and disease. And on days when she holds sway, mothers keep babies indoors. They warn their children not to step over broken eggs, little mounds of cooked rice, coloured chalk and entrails of animals, strategically placed on sidewalks by evil adherents of the art. Brain and trotters are not eaten on such days; or liver, or heart — for it is not only the vegetarian Hindus who believe in the black art, but all those who are of India.