Цитаты из книги Oblomov

Она - злое, насмешливое создание!

• Ячмени одолели…
  

  Штольц засмеялся.
  - Только? - спросил он. - Это ты наспал себе.

  
  

Она называла его другом, любила за то, что он всегда смешил ее и не давал скучать, но немного и боялась, потому что чувствовала себя слишком ребенком перед ним. Когда у нее рождался в уме вопрос, недоумение, она не вдруг решалась поверить ему: он был слишком далеко впереди ее, слишком выше ее, так что самолюбие ее иногда страдало от этой недозрелости, от расстояния в их уме и летах.

Он испытывал чувство мирной радости, что он с девяти до трех, с восьми до девяти может пробыть у себя на диване, и гордился, что не надо идти с докладом, писать бумаг, что есть простор его чувствам, воображению.

Любовь менее взыскательна, нежели дружба.

Иногда любовь не ждет, не терпит, не рассчитывает...

Дружбы между мужчиной и женщиной не бывает...

- Но если б он... изменился, ожил, послушался меня и... разве я не любила бы его тогда? Разве и тогда была бы ложь, ошибка? - говорила она, чтоб осмотреть дело со всех сторон, чтоб не осталось ни малейшего пятна, никакой загадки.
- То есть если б на его месте был другой человек, - перебил Штольц, - нет сомнения, ваши отношения разыгрались бы в любовь, упрочились, и тогда... Но это другой роман и другой герой, до которого нам дела нет.

- За что ж вы упрекали меня сейчас, если сами соглашаетесь теперь со мной? - перебил Обломов.
- За то, что вы выдумали мучения. Я не выдумывала их, они случились, и я наслаждаюсь тем, что уж прошли, а вы готовили их и наслаждались заранее. Вы - злой! за это я вас и упрекала.

С тем, кого не любишь, хлеб в одну солонку не обмакнёшь.

Даже если муж и превышает толпу умом — этой обаятельной силой в мужчине, такие женщины гордятся этим преимуществом мужа, как каким-нибудь дорогим ожерельем, и то в таком только случае, если ум этот остается слеп на их жалкие, женские проделки. А если он осмелится прозирать в мелочную комедию их лукавого, ничтожного, иногда порочного существования, им делается тяжело и тесно от этого ума.

Горько становилось ему от этой тайной исповеди перед самим собою. Бесплодные сожаления о минувшем, жгучие упрёки совести язвили его,как иглы,и он всеми силами старался свергнуть с себя бремя этих упрёков,найти виноватого вне себя и на него обратить жало их. Но на кого?
- Это всё...Захар! - прошептал он.

А между тем он болезненно чувствовал,что в нем зарыто как в могиле, какое-то хорошее,светлое начало, может быть,теперь уже умершее,или лежит оно,как золото в недрах горы,и давно бы пора этому золоту быть ходячей монетой.

Важнее сумм он не крал,может быть,потому,что потребности свои измерял гривнами и гривенниками или боялся быть замеченным,но,во всяком случае,не от избытка честности.

Но он всё собирался и готовился начать жизнь, всё рисовал в уме узор своей будущности; но с каждым мелькавшим над головой его годом должен был что-нибудь изменять и отбрасывать в этом узоре.

Он волновался,как и все, надеялся, радовался пустякам и от пустяков же страдал.

— Какая же разница? — сказал Обломов. — Джентльмен — такой же барин. — Джентльмен есть такой барин, — определил Штольц, — который сам надевает чулки и сам же снимает с себя сапоги.