Цитаты из книги Заметки старого книгоеда

С детских лет - и сейчас - и так будет до конца жизни - она была единственной и незаменимой: самой преданной и самой равнодушной, самой красноречивой и безмолвной. Люди уходили, приходили, проходили, - она, с годами меняясь, но все та же, шла за мной и со мной всюду: из города в деревню, со свободы в тюрьму, с родины в чужие страны, участница дней работы и часов отдыха, утеха бессонных ночей. То старая, то вчера родившись, мудрая, глупая, капризная, пустая, красивая и безобразная, - раскрывающая объятья всякому, по первому его зову.

(М.А. Осоргин. Возлюбленной (Похвальное слово). Париж, 10 апреля 1930 г.)

Живя в России, мы не знали России. И никто ее не знает. И знать никто не может. Очень просто: ее нет.

России цельной нет. Раньше было хоть подобие России, собирание России. Теперь есть Москва, Петербург, ближняя провинция, голодный край, железнодорожные станции и обширные, неведомые области.

Москва живет, делает политику, пишет декреты, печатает книги, высылает изо всей России хлеб и людей, в обмен скудно посылая бумажные деньги и обильно — карательные отряды. Жизнь Москвы не имеет ничего общего с жизнью остальной бывшей России. Оттого, что в Саратовской губернии вымирают начисто целые уезды, — московский ресторан торгует не меньше, музыка играет не печальнее. Оттого, что в Москве решат какой-нибудь вопрос «во всероссийском масштабе», нигде и ничто существенно не изменится. То, что докатывается до провинции, преломляется, искажается и отмирает (иногда — к счастью!) в своеобразном истолковании властей. Нет в России ни общей политики, ни общей хозяйственной жизни, ни тени общих устремлений, ни намека на сплоченность житейских интересов. Страна с неясными границами, с несчитаным населением, неизвестно чем живущая, неизвестно куда идущая. От прежнего осталось одно: Россия, как была, так и есть, — страна великих возможностей. Но знать ее нельзя и определить ее точнее — труд, ни для кого не посильный.

("Тем же морем")

Одна из чёрточек моей неисправимой сентиментальности — любовь к акварельным краскам русской равнины. К склонам крутобедрой речки, поросшей ивняком и ольхой. К золотой ниве, через которую протоптана узкая дорожка, а колос — в рост человека. К белым, маслятам и рыжикам в мягких мхах. К стаду коров, кейфующему в воде по брюхо. К душистому мятному пару первого утреннего припека на лужке меж молодых сосен и берез. К липе цветущей, к лиловой и белой сирени, к грешной, но ласковой лени, только России присущей, к сумеркам длительным, к тени вечерней, скользящей неслышно и плавно, и ко всему, что в этой стране, — неимущей, хмельной, просящей и удивительной, — просто, не пышно, но акварельно, и мягко, и славно.

Можно человека не любить, но сочувствовать ему в страданиях, соболезновать в несчастьях и горестно поклониться его могиле. То же — с предметами быта и культа. Как глубокий, убежденный провинциал, усыновленный Москвой, я всегда кисло и пренебрежительно относился к Петербургу — Петрограду — Ленинграду, к его основателю, и его истории, к его литературе, его плохому русскому говору, сомнительной чиновной аристократии и невеселому демосу. Но, все-таки, Петербург есть Петербург, и Достоевский есть все же Достоевский. (Пушкин, конечно, не Петербуржец). И когда умирает кусок Петербурга, то это так же грустно, если даже и не так значительно, как смерть уголка Москвы.

Бывают ли воспоминания, в которых картинам прошлого не отдавалось бы ласковое предпочтение перед нынешними? Выстроив прекраснейший замок, обставив его по своему вкусу, — как все же не вспомнить, что когда-то на этом месте было живописное болото, и на нем крякали утки? Способен ли автомобиль изничтожить поэзию диккенсовских дилижансов? Почему на бронзу накладывают искусственную патину? Какой роскошью переиздания можно превзойти прелесть старинной книги? Каким новым заменить старое, выдержанное годами вино? И когда говорят, что «Москву нельзя узнать», — кто тот москвич, у которого не щемит сердце? Живущий настоящим живет неполной жизнью, как и пытающийся жить только будущим; «было» глубже, чем «есть» и чем бездушное «будет». Ведь, в сущности, действительно «есть» только прошлое, настоящее лишь вершится, а будущего еще нет; прав философ, сказавший, что именно будущее «преходяще» и, лишь освещаясь светом прошлого, приобретает свой духовный смысл.

Основным делением людей я считаю деление их на северян и южан. Не буду характеризовать каждую группу, потому что, в качестве и природного и убежденного северянина, окажусь, конечно, пристрастным. Нам, северянам, море чуждо, мы любим реки и озера, и не лазурного, а стального цвета. Мы любим ель и пихту, а не оливы и фиговое дерево, пальму за дерево не считаем и, отдавая должное итальянской пинии, все-таки предпочитаем ей кедр. Когда же дело доходит до цветов, тут начинается не борьба, а упорное взаимное непонимание. Говоря о летней флоре, мы признаем, конечно, южную пышность цветения, исключительное богатство красок, беспокойную яркость, соблазн персиков, абрикосов, винограда. Но всему этому мы противополагаем свою весну, ни с чем не сравнимую и югу неведомую, до-о-лгую, медлительную, работающую не грубыми и спешными мазками маляра, а сложным подбором кистей и кисточек художника, отделывающего с тщательностью и великим искусством каждую мелочь неподражаемой своей картины. И мы имеем смелость самой пышной южной розе противопоставить крошечный лесной майник, белоснежный столбик такого нежного и тонкого аромата, что роза вянет и остаются только шипы. Тогда мы выступаем в поход с тысячами и тьмами очаровательных детей поля и леса, которых никто не воспитывал на особых грядках и которые желали бы посмотреть, кто и что может с ними сравниться. И, наконец, мы захлопываем книгу нашей северной природы перед носом ошарашенного и в прах поверженного юга, воистину богатого только колючками (а у нас — мягкость и привет: бросайся лицом в траву или на перину мхов!).