Revenge of the Sith

"Тьма великодушна.
Первый дар ее - покров. Наши истинные лица лежат во тьме, скрываясь под маской кожи, наши истинные сердца таятся внутри нас. Но величайший из покровов ложится не для того, чтобы скрыть нашу истину, он прячет нас от истины всех прочих.
Тьма защищает нас от того, что мы не смеем узнать.
Второй дар ее - утешение. В объятиях ночи нас баюкают ласковые сны, красоту которых губит грубый дневной свет. Но величайшее из утешений - иллюзии, что тьма непостоянна: ведь каждая ночь несет в себе новый день. Но это иллюзия. Потому что это день - не навсегда.
День и есть иллюзия.
А третий дар тьмы - это свет. Дни потому и существуют, что ночь разделяет их; как не было бы звезд, не будь бескрайней черноты, сквозь которую они летят в своем вечном вращении. Тьма сжимает свет в объятиях и исторгает его из недр самой себя.
Но в каждой битве со светом побеждает именно тьма."

Почему — не имеет значения, оно — эхо прошлого или шепот из будущего. Все, что значимо на данный миг — что, где и кто.

Он — все шестнадцать супердроидов с отражающей выстрелы оболочкой, вооруженных тяжелыми бластерами. Он — их бластеры, он — их мишени. Он — все восемь разрушителей, ожидающих с электронным терпением в коконах защитных полей. И оба телохранителя — тоже — он, как и каждый из трясущихся, словно желе, неймодиан-цев. Он — их одежда, их башмаки, каждая капля жидкости, которая омывает их для поддержания внутренней температуры. Он — наручники на запястьях пленников, шест в руке телохранителя.

Он — оба лазерных меча, которые передает Гривусу второй дроид.

Он — сам генерал.

Он — дюраниумные ребра генерала. Он — удары чужеродного сердца, поток кислорода, нагнетаемый в вены. Он — тяжесть четырех мечей на поясе генерала и жадное предвкушение, которое светится в желтых глазах. Он — план собственной казни, складывающийся в мыслях Гривуса.

Он — все это вместе, но что самое важное, он по-прежнему Оби-Ван Кеноби.

Вот поэтому он просто стоит. Вот поэтому он просто ждет. Нет нужды нападать или защищаться. Битва состоится здесь, но Кеноби стоит без напряжения, сознавая, что бой начнется, когда начнется, и завершится, когда завершится.

А он позволит себе жить или позволит себе умереть.

— Благо — это всего лишь точка зрения, Анакин. И джедайская концепция добра не единственная. Возьмем, к примеру, ситхов, Повелителей тьмы. Из того, что я читал про них, я вынес заключение, что ситхи верили в справедливость и безопасность не меньше джедаев…
— Джедаи верят в справедливость и мир.
— В беспокойные времена разве есть разница? — мягко спросил Палпатин.Джедаи проделали звездную работу по поддержанию мира в Галактике, согласись. Но кто сказал, что ситхи не справились бы лучше?
— Этот спор не из тех, которые стоит вести с Советом… Если вы понимаете, о чем я говорю, — отозвался Анакин с недоверчивой улыбкой.
— О да. Потому что ситхи — угроза власти джедаев. Урок номер один.
Анакин замотал головой.
— Потому что ситхи — зло.
— С точки зрения джедаев, несомненно, — уступил Палпатин. — Зло — ярлык, который мы клеим на то, что угрожает нам, верно? И все же ситхи и джедаи сходны почти в каждой детали, включая поиск величайшей власти.
— Джедаи ищут величайшего понимания, — возразил Анакин. — Более глубокого понимания Силы…
— Которое даст им больше могущества, верно?
— Ну… да, — Анакин засмеялся. — Не следовало мне спорить с политиком.
— Мы не спорим, Анакин. Мы просто беседуем, — Палпатин поерзал, устраиваясь еще удобнее. — Наверное, настоящее различие между джедаями и ситхами лежит только в векторе внимания. Джедаи набирают мощь через понимание, а ситхи набирают понимание через мощь. Вот почему ситхи всегда будут могущественнее джедаев. Джедаи так боятся темной стороны, что отрезают себя от важнейшего аспекта жизни: страсти. Любого рода. Они даже не позволяют себе любить.
Кроме меня, подумал Анакин. Но я ведь никогда не был идеальным джедаем.
— Ситхи не боятся темной стороны. Ситхам неведом страх. Они приемлют весь спектр опыта от высот трансцендентного наслаждения до глубин ненависти и отчаяния. Эмоции не даны нам понапрасну, Анакин. Вот почему ситхи более могущественны: они не боятся чувствовать.
— Ситхи полагаются на страсть к силе, — произнес Анакин, — но когда страсть иссякнет, что останется?
— Может быть, ничего. Может быть, много. Может быть, она не иссякнет никогда. Кто знает?
— Они думают про себя, только о себе.
— А джедаи? Нет?
— Джедаи самоотверженны… мы отвергаем себя, стираем, чтобы присоединиться к течению Великой силы. Мы можем заботиться только о других…
Палпатин вновь подарил собеседнику мудрую улыбку.
— Или вас так учат думать. Я слышу голос Оби-Вана Кеноби в твоих ответах, Анакин. А что думаешь ты сам?
Скайуокер внезапно обнаружил, что балет неизмеримо интереснее, чем лицо канцлера.
— Я… уже не знаю…
— Сказано, что если возможно постичь песчинку — понять всю ее суть, — то тем самым можно постичь и вселенную. Кто говорит, что ситхи, глядя внутрь себя, видят меньше джедаев, которые глядят на мир?