Когда отдыхают ангелы

— У меня дела. В лесу.

— В лесу?

— Я там немного чищу. Лесу тоже уход нужен. Я наметил себе участок. Это, это…

Он искал слово. По-английски он говорил лучше, чем я, но все-таки не совсем свободно.

— Служба?

Я хотела сказать, служение. Но он понял и кивнул:

— Да, служба.

— Ты следишь за деревьями, как они себя чувствуют?

— Я очищаю кору. От того, что на ней нарастает, — он показал мне большой нож — с таким же блестящим лезвием, как металлические части всех его инструментов. — И еще мечу сухие стволы. А потом вырубаю и жгу.

— Ты ходишь в лес жечь костер?

Йон кивнул.

— Я тоже люблю костер.

— Я не люблю. Я чищу.

— Я тоже хочу чистить.

— Это непросто. Это такое большое искусство — правильно жечь костер.

— Правильно? Что значит — правильно?

— Не должно оставаться углей. Только зола. Одна зола. Иначе лесу будет плохо.

— Одна зола?

— Да, зола. Уголь — это вредно. Он лежит на земле или в земле — сто лет, двести — и с ним ничего не происходит. Для леса это плохо, грязь. Родимые пятна.

— А зола?

— Зола — это другое. Это пища. Пища для деревьев. Поэтому жечь надо до золы. И это непросто.

Это были самые несчастные и одинокие ноги, которые мне когда-либо приходилось видеть. Они торчали из отдушины, ведущей в подвал. Вместе с ними торчала попка в «воротничке» из подола пальто. Все остальное, включая голову, застряло: двинуться назад, туда, где торчали ноги, оно не могло. Из отдушины доносились ясно различимые всхлипы.
— Нужно спуститься в подвал и протащить его в ту сторону, — объяснила Марсём дедушке. — Подержите, пожалуйста, ноги, пока я туда спущусь. А то проскользнет вниз раньше времени — костей не соберешь. Нужно ключи раздобыть. Эй, Егорка! Не плачь! Я уже бегу тебя спасать. Не плачь, говорю. Лучше пой что-нибудь. Мужественное. Споете с ним, ладно?

Дедушка кивнул, выражая готовность сделать все возможное во имя спасения обладателя ног, и Марсём убежала. До этого я ни разу не слышала, чтобы дедушка пел. И он, видимо, был не очень уверен в своих силах. Поэтому попытался несколько отсрочить данное обещание.

— Как же ты туда забрался? А?

Попка не отвечала. Но сведения не замедлили поступить от толпящейся вокруг публики, выражавшей к происходящему самый живой интерес.

— Это Егор, — доверительно сообщила дедушке одна девочка. — Он был собака Баскервилли. Он выть умеет.

— Вчера по телику показывали, — стоявший рядом мальчик решил внести в сообщение ясность. — Про Шерлока Холмса. И там была собака. Такая страшная, огромная. В огнях на болоте.

— Она жила в темноте. И Егор полез в подвал. Выть оттуда. Чтобы всем страшнее было.

Получив исчерпывающую информацию о причинах возникшего в отдушине затора, дедушка решил перейти к выполнению порученного ему задания — к пению.

— Ну, Егор, давай с тобой споем. Мужественную песню для поднятия духа. Ты какие песни знаешь?

— Я знаю песню «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“», — сказал мальчик, рассказавший про телик. — Ее моряки пели, когда тонули.

— И я знаю, — обрадовался дедушка поступившему предложению. — А Егор знает?

Всхлипывания стихли: видно, Егор прислушивался к разговору. Но судить о его готовности поддержать певческую инициативу было невозможно. Оставалось только надеяться. Поэтому дедушка обратился к автору идеи:

— Ну, давай, начинай!

— Наверх вы, товарищи, все по местам! — заговорил мальчик громким изменившимся голосом, ненатурально растягивая слова. Призыв «Наверх!» прозвучал актуально. Поэтому дедушка решил вступить, не откладывая.

— Последний парад наступа-а-ает! Врагу не сдается наш гордый «Варяг»! — протянул он, и, к моему удивлению, у него получилось даже лучше, чем у мальчика. — Помогайте! — кивнул дедушка, призывая окружающих принять участие в акции. И для верности повторил: — Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!

Несколько голосов подхватили слова и отдельные окончания. Неожиданно из дырки донеслось приглушенное: «Пощады никто не желает!» Песня подействовала надлежащим образом. И вдохновленный дедушка закрепил достигнутый эффект повторением припева.

— Я те покажу, «пощады»! Не желает он! — голос доносился из глубины подвала и принадлежал сторожу-дворнику. Судя по всему, Марсём несвоевременно потревожила его покой. — Я те покажу, «не желает»!

Сторож-дворник решил спуститься в подвал вместе с Марсём, убедиться во всем своими глазами и по всей форме доложить начальству о безобразии. Как о каком? Вот об этом. Дети в подвал лазают! Отдушину заткнули. Режим проветривания нарушают. Хотят, чтобы сгнило все. Чтобы школа рухнула. Распустились! Сторож-дворник громыхнул Чем-то — видимо, стремянкой. Затем ноги Егора в воротничке из подола пальто испытали потрясение: сторож-дворник хорошенько тряхнул Егора в целях безопасности школы, выволок из дыры, лишив нескольких пуговиц, и всучил Марсём.

— На, забирай своего хулигана! Ишь, пощады он не желает!

После чего, продолжая громыхать и ругаться, выпроводил их наверх.

(Из дневника Марсем)
Я против подвигов. Если жизнь нормальная, в ней не должно быть подвигов. Я где-то читала, в реальности человек не должен совершать подвигов. Он совершает поступки. Подвиг это или не подвиг, решают другие люди, потомки. Те, кто может взглянуть на чужую смерть со стороны. Они думают:" Ах, как красиво этот человек умер! Настоящий герой!"

Я просто ненавижу подвиги, когда их должны совершать взрослые в реальной жизни. Но дети - это другое. Дети думают: как хорошо было бы героически умереть - только ненадолго. Спрятаться за кустик, подсмотреть, как другие будут восхищаться - а потом ожить как ни в чём ни бывало.
И за это, за твою героическую смерть, за твой подвиг тебе многое простят - и телесную твою неустроенность, и темные твои желания. Только неизвестно, где и как совершить этот подвиг. Нету места. Не предусмотрено. Потому что, если жизнь нормальная, человеческая, никто не будет испытывать тебя смертью. Эта жизнь - про другое. Но ты ещё этого не знаешь, ты ничего не понимаешь, тебе надо справиться с тем, что внутри.

И вообще: может быть, если совершать подвиги в детстве, потом,во взрослой жизни, ни от кого не потребуется задыхаться. Не потребуется подвигов, которые будут признаны после смерти...