Цитаты из книги Геометрия любви

А у меня нет папы-начальника, чтобы я не знал, куда руки от скромности девать, пока он бы мне по «вертушке» жизнь устраивал!

— Вспомните, что говорил о судьбе Сен-Жон Перс?

— Не помню… — смутился писатель.

— А вот что: судьба подобна вредной соседке по коммуналке, то и дело подсыпающей в твою кастрюлю персидский порошок…

Настоящая любовь в вашей литературе всегда заканчивается катастрофой. Сначала вы придумываете эту настоящую любовь, а потом сами не знаете, куда ее засунуть!

[Жарынин - Кокотову]

–Каждая звезда – это любовь. Когда любовь заканчивается – звезда падает. Вон, видишь – полетела! Это кто-то кого-то разлюбил.

О белый космос монитора, Панельных символов оскал! Тебя, о чистый файл мой, скоро, Ах, очень скоро, страшно скоро Загадит мыслящий фекал!

...долго там излагал ему свою любимую теорию о четырех типах писателей. Первые, их большинство, записывают заурядные мысли случайными словами. Вторые для заурядных мыслей находят-таки точные слова. Третьи глубокие мысли излагают случайными словами. И лишь четвертые, а их единицы, способны выразить глубокие мысли точными словами.

...любовь - это самый мучительный способ быть счастливым.

Тогда многие мэтры из крестьянского народа происходили. Это теперь у нас все заслуженные артисты из семей народных артистов...

Ее коротенькая юбочка заканчивалась как раз там, откуда начинается вызов общественной морали

суд - это такое место, где у закона можно купить столько справедливости, на сколько тебе хватит денег!

-По-разному...Учителем, например, был. -Учитель - это не профессия. -А что же? -Разновидность нищеты.

– Вы мне завидуете! Да, Наталья Павловна – очень интересный человек!

– «Интересный человек»? Так обычно говорят о женщине, когда оч-чень интересуются ее гениталиями.

Когда, осторожно отперев дверь, я вошла в лабораторию, то застала в тусклом красном свете забавную картину: Нина стояла на коленях и, казалось, надувала большую резиновую куклу, удивительно похожую на моего мужа. Вадик смотрел вверх и морщился, словно мучительно вспоминал чью-то забытую фамилию.

Кокотов ещё раз обернулся на даму и уловил в её взгляде то особое выражение, какое появляется у брачных узников (чаще – жен) лишь после долгих лет совместной жизни, когда с супругом уже ничего не связывает, кроме испепеляющего, сладострастного желания не дать ему порадоваться на стороне.

Кокаинисты – потрясающие любовники, пока есть деньги на кокс...

Первая фраза долго не давалась, сопротивляясь с мускулистым упорством спортивной девственницы. Однако человек, сочинивший семнадцать романов для серии «Лабиринты страсти», знал множество хитрых способов впрячь трепетное как лань и пугливое как газель вдохновенье в ломовую телегу литературной необходимости.

Кокотов ещё раньше свалял дурака, выбрав литературу, эту жестокую, подлую профессию, в которой от таланта, трудолюбия и честности не зависит ничего. Ничего! И от галерного раба ты отличаешься лишь тем, что раб мечтает только о тарелке супа, а ты — ещё и о славе!

— А если б Лев Николаевич убил-таки Софью Андреевну, вы бы тоже свою жену убили?

— При чем тут Софья Андреевна? — оторопел Кокотов, с ужасом осознав, что если бы великий писатель сделал это, то, возможно, и он скормил бы вероломную Веронику пираньям.

— Деталь для прозы — все! Для кино — тьфу! Поняли?

— А Тарковский?

— У него не детали, а символы, — сурово поправил соавтора режиссер. — И вообще он был зануда.

— Знаешь, я вот лежу и думаю... Насколько же все-таки алкоголь безопаснее секса! Ты подумай, Львович, сколько еще можно было выпить до заслуженного алкогольного гепатита! А тут раз — и квас...