Цитаты из книги Детство Лёвы

Достаточно было пройти по улице вечером, вдохнуть горячий воздух Москвы, чтобы поймать эти чувства. Чувства времени. У меня даже голова начинала кружиться от этих чувств, когда вдохнёшь несколько раз подряд. На улице меня окружали мужчины в белых нейлоновых рубашках, женщины в лёгких красивых туфлях, киноафиши с новыми фильмами, киоски с квасом и газировкой, трамваи чешского производства, красивые башенные краны, продавцы яблок и укропа, малыши в колясках, а по праздничным дням - милиционеры в белых парадных кителях… Даже машины (кроме грузовиков) были чисто вымыты и блестели. Мир вокруг динамично развивался и радостно гудел.

Кстати, это будет любопытно знать исследователям далёкого прошлого: в читальном зале в те годы было полно народу. Просто битком. В любой день, хоть в будни, хоть в выходной. И не в каком-нибудь великом читальном зале типа Исторички, Ленинки или Театральной библиотеки - а просто в рядовой районной библиотеке имени Тургенева или Гоголя. Люди писали диссертации, сочиняли статьи, повышали свой культурный уровень, решали кроссворды, листали газеты и журналы, переписывали любимые стихи в тетрадочку. Много было интересных занятий, чтобы не сидеть дома с соседями по коммунальной квартире. Да и вообще как-то все любили ходить в читальный зал - одни вспомнить молодость, другие познакомиться с девушкой, третьи глубже узнать о международном положении…

У меня насчёт книг были странные наклонности. Я даже в общем-то не любил рассказывать во дворе о том, что я читаю. Нет, конечно, как и все другие мальчики моего возраста я любил романы Фенимора Купера, Майн Рида и Александра Беляева (фантастика с приключенческим уклоном). Например - "Чингачгук - большой змей" или "Последний из могикан" или "Вождь делавэров". Или - "Голова профессора Доуэля", "Человек, потерявший своё лицо". Или ещё хорошее было чтение "Затерянный мир" Конан-Дойла. Однако с этими книжками была проблема. Ну их не было и всё. Глухо не было и никто не давал. Ни в библиотеке ни за какие деньги, ни так почитать. И до того я маме надоел с этими книжками, что она даже во взрослый читальный зал отвела меня на свой билет читать "Вождь делавэров".

• Вы уж извините, - сказала она библиотекарше, - он будет тихо сидеть, а если что, вы его сразу тогда гоните.

А я ужасно не любил, когда кто-нибудь обижал мою родину, мой народ, мою столицу нашей родины и Краснопресненский район столицы нашей родины со всеми его домами, улицами и переулками в особенности. Я начинал злиться, беситься и выходить из себя по страшному. Кричал, плакал и лез драться. И ничего со мной нельзя было поделать. Все в нашей семье привыкли к этой моей особенности. Например, если взрослые говорили о какой-нибудь заграничной тряпке, которую кто-то чудом достал, купил, привёз и так далее:

• Это Франция?
• Нет, Германия.
• Ну как делают, а? Ведь умеют, а? - я тут же высовывался из своей комнаты и говорил нехорошим голосом:
• Наши тоже умеют. Не надо, мама.

…С аквариумом тоже ничего не вышло. Рыбки, за которыми мы с мамой долго и нудно ездили на Арбат в зоомагазин, на следующий день сдохли. При этом мы с мамой переливали воду, уставили всю квартиру баночками, рассыпали по полу половину рыбьего корма, жалели рыб изо всех сил и в конце этого следующего дня мама так устала, что легла на диван и лежала до самого вчера, пока не пришёл папа. Папа молча выслушал наш рассказ и поставил пустой круглый аквариум на шкаф.

• Ничего страшного, - сказал он. - Не всем это дано. Любить природу тоже надо уметь.

…Но однажды я всё же нашёл слабое место в непроницаемом характере Маруси. Она любила спорить. Споры мы затевали самые разные: о том, какие пельмени вкуснее: горячие или холодные? Кто лучше - мужчина или женщина? Есть или нет оружие в кобуре у милиционера?.. Мы спорили и о том, какого цвета кофта у Маруси Ивановны, розовая или оранжевая, где люди честнее - в селе или в городе, с кем хуже воевать - с фашистами или американцами, что вкуснее - блины или оладьи; всего сейчас и не упомнишь… Наши споры обычно продолжались вплоть до прихода мамы. Обычно к этому времени мы уже сидели оба красные, надутые и молчали. Ждали, что она рассудит спор.

…Велико же было моё удивление, когда я услышал как и в жёлтом доме играют на пианино. Причём не гаммы или песню сурка, а просто выводят какие-то рулады. Я сначала думал, что это пластинка, а потом понял, нет, не пластинка, а наверное живёт пианист-любитель. Потом послушал и понял, что нет, не любитель, а просто вообще пианист. Его по радио можно передавать. Такой он силы музыкант. Вероятно, подумал я тогда, жильцы в этом доме живут очень разные. Ну вот если бы я так играл на пианино, я бы разве жил в этом жёлтом доме в коммуналке? Я бы давно уже жил в высотном доме на площади Восстания! Я бы на своей машине наверное ездил! И была бы у меня собака. Овчарка.

Вообще по моему мнению асфальт - это какое-то чудо. Камень, а ведёт себя как стекло. Трескается. Ломается. Разлетается на куски. Кусочками асфальта очень удобно играть в классики. Даже в футбол. На асфальте хорошо лежать. Потому что он хранит тепло. Попробуй ляг на землю полежи. Даже летом! Простудишься и всё. А на асфальте пожалуйста. Асфальт можно мыть. На асфальте очень удобно играть в футбол и другие игры с мячом. В общем, когда моя мама говорила: "Пресня - это же каменные джунгли! Это же асфальт, один асфальт!", я всегда ей отвечал:

• Ну и что? А ты бы хотела? Чтобы здесь была голая земля, мама?

- Родственник не родственник, всё равно ты уже в Москве живёшь! - угрюмо говорил Колупаев. - Болей за "Спартак". Не хочешь за "Спартак" болей за "Динамо". Не хочешь за "Динамо" - болей за "Торпедо". Ну в крайнем случае за ЦСКА.

• Я за "Арарат" болею, - тихо вздыхал Сурен. - Ничего не могу с собой поделать.
• А ты попробуй! - ввязывался Хромой. - Ты однажды включи телик, сосредоточься, а потом повторяй по себя: "Спартак", "Спартак", "Спартак"!..
• Но "Арарат" ведь всё равно выиграет! - горячо восклицал Сурен.