Цитаты из книги Kiri sinule

На веранде ты посадил меня в плетеное кресло и стал отряхивать песок с моих ног. Как папа. Когда мы приходили с пляжа он вот так же вытирал мне ноги, чтобы между пальцами не оставалось песка. И все вдруг стало так ясно. Так просто. Так неизбежно. Так долгожданно.

Я и себя-то чувствовала только через тебя. моя кожа существовала только там, где ты её касался.

В трамвае на нас оборачиваются - твой кулак у моего носа, а я целую ту косточку, которая июль.

Не знали, что люди ругаются на полную, а мирятся наполовину, и так каждый раз от любви отрезается, и её становится всё меньше и меньше.

Это как в детстве - если у тебя что-то есть, то этим надо делиться. Вот тебе дали конфеты а у других нет. И нужно делиться. А то ведь могут и просто всё отнять. И вот нужно в этой жизни делиться самым дорогим. И чем дороже, тем больше нужно отдать. Делиться самым любимым - а то совсем отнимут.

Ты знаешь, наверно так - вот есть порог боли. Человек теряет сознание, чтобы не умереть. А есть порог горя - вдруг перестает болеть. Ничего не чувствуешь. Вообще ничего.

Ты знаешь, человек все-таки так удивительно устроен, что легко верит в смерть всех кругом, только не в собственную.

Ты знаешь, это ведь я слепой был. Видел слова, а не сквозь слова. Это как смотреть на оконное стекло, а не на улицу.

Ты знаешь, мы с тобой - как зеркала Френеля. Взяли два зеркала, которые отражают свет. Соединили друг с другом. И под каким-то углом два световых луча породили тьму.

Сама девушка лишь ничтожная часть того, что в ней нравится.

Я влюблялась и до замужества и потом - с браком это же никак не связано.

Мне раньше казалось, что жизнь – это подготовка к смерти. Ты знаешь, когда-то я почувствовал себя таким Ноем, которому открылось, что рано или поздно придет потоп и жизнь всех на земле прекратится. И поэтому он должен строить ковчег, чтобы спастись. Ной не живет больше, как все, а только ходит и думает о потопе. И вот я тоже строил мой ковчег. Только мой ковчег был не из бревен, а из слов. И вот все кругом жили сегодняшней жизнью, радовались мимолетному, а я мог думать только о неизбежности потопа и о ковчеге. Мне они казались несчастными, а я, наверно, им. Мне казалось, что я все самое важное должен записать. Каждой твари по паре. События, людей, предметы, воспоминания, картинки, звуки. Вот кузнечик летел и ткнулся мне в коленку. И от меня только зависит, взять его с собой или нет. Что-то подобное я испытал когда-то в детстве с банкой, закопанной под жасмином. Только теперь я мог взять с собой вообще все.

***

Я, Ной Ноев, дурак дураков, искал что-то важное, большое, недостижимое, и вот нужно было оказаться здесь, чтобы понять, что у меня есть ты. У меня ведь уже есть большое и важное – ты. Кругом смерть, а я ощущаю в себе лавину жизни, которая меня захлестывает, поднимает, несет к тебе.

Ты умираешь ради них. Это очень важно для людей, когда самые близкие уходят. Это тоже дар. Только так можно понять что-то о жизни. Смерть любимых, дорогих людей – это дар, который помогает понять то важное, для чего мы здесь. И потом, представь только себе, ты – маленькая девочка, которая ничего толком не знает, даже почему лампочка светит, не говоря уже о таких вещах, как зеркала Френеля, а это случится, и ты узнаешь то, чего никто из взрослых и самых мудрых людей здесь не знает, а тебе уже все это откроется. Если хочешь, я возьму твой желудь и весной закопаю его в землю. Из него вырастет деревце. Вот скажи, что может желудь, покидая свою желудевую жизнь, знать о существовании дуба? А тело – это просто тело. Ты же вырастаешь из своих балетных тапочек? Просто ты из него выросла. А главное, ты не бойся, что вдруг окажешься одна. Помнишь, ты рисовала, как от всех предметов и людей шла натянутая ниточка к одной точке? Так устроен мир. Вначале мы все были вместе, одним целым. Потом всех разбросало, но к каждому привязана эта нитка, за которую нас тянут обратно. И весь мир потом в этой точке снова соберется. Каждый туда вернется – сначала ты, потом Донька, потом твои папа и мама – это не так важно, кто первый. Мы там снова будем все вместе, потому это место так и называется – точка схода. Даже рельсы, и те там сходятся. И все трамваи туда едут. И тот змей, который вы запускали с папой, тоже туда летел, только зацепился в проводах. Представляешь, все еще висит. Помахал мне сегодня, когда я шла на работу. А сейчас уже поздно. За окном снег валит. Тихо. Все уже спят, набегались. Девочка моя, это тело твое уже ничего не может, а ты все можешь. Свернись калачиком!

Представь себе – столько лет жить и думать об этой встрече. А теперь я не мог себе объяснить, чего я хочу. Зачем мне это нужно? Всю ночь в поезде я не сомкнул глаз. Я ведь не был наивным подростком, чтобы думать, что обрету наконец близкого мне человека, о котором столько мечтал. Я знал, что встречу кого-то чужого. И я ему совершенно не нужен. Ведь он бросил меня. И за все эти годы ни разу мною не поинтересовался. Может, и на порог не пустит. Чего же я хочу? Получить ту любовь, которой был лишен всю свою жизнь? Это невозможно. Ту часть жизни, когда он был мне по-настоящему нужен, я уже прожил без него. Может быть, я мститель? Еду отомстить негодяю, бросившему жену с маленьким ребенком? Выплеснуть накопившуюся ненависть? Справедливый гнев? Ведь кто-то должен наказать его за подлость? Ударить его по лицу? Унизить? Может, мне нужно было его раскаяние, просьбы о прощении? Странно, я испытывал ненависть скорее к матери и отчиму, чем к этому человеку, о котором ничего не знал. А вдруг он испугается, что мне от него чего-то надо? Захочет откупиться? Ничего мне от него не надо! И будет давать – не возьму. Мне было не по себе. И чем дольше я стоял перед той дверью, тем очевиднее становилось, что мне эта встреча, о которой мечтал с детства, больше не нужна. И он мне не нужен.

Перечитaлa твою первую открытку. Дa! Дa! Дa! Именно тaк! Все рифмуется! Посмотри кругом! Это же рифмы! Вот мир видимый, a вот - если зaкрыть глaзa - невидимый. Вот чaсовые стрелки, a вот к ним рифмa - стромбус, в миру стaвший пепельницей. Вот соснa штопaет веткой небо - a вот нa полке aптечнaя трaвкa, полезнaя тем, что гонит ветры. Это мой зaбинтовaнный пaлец, теперь, нaверно, шрaм остaнется нaвсегдa, a рифмa к нему - тот же мой пaлец, но еще до моего рождения, и когдa меня уже не будет, что, нaверно, одно и то же. Все нa свете зaрифмовaно со всем нa свете. Эти рифмы связывaют мир, сбивaют его, кaк гвозди, зaгнaнные по шляпки, чтобы он не рaссыпaлся.

Я вышел покурить и думaю - зaчем мне все это нaдо? Кто мне этот стaрик? Зaчем он нужен? Покa курил, тот дошел. И вот вытирaю кровь, гной - кое-кaк, чтобы поскорее его отпрaвить в морозилку. И тут подумaл, что, может, он кому-то отец. Принес тaзик с горячей водой, стaл его обмывaть. Тело стaрое, зaброшенное, жaлкое. Никто его годaми не глaдил. И вот я мою его ноги, стрaшные скрюченные пaльцы, a ногтей почти и нет - все съел грибок. Протирaю губкой все его рaны, шрaмы - и тихо с ним рaзговaривaю: ну что, отец, тяжелaя у тебя получилaсь жизнь? Нелегко, когдa тебя никто не любит. Дa и кaк это в твоем-то возрaсте жить нa улице бездомной собaкой? Но теперь-то все зaкончилось. Отдохни! Теперь все хорошо. Ничего не болит, никто не гонит. И вот тaк мыл его и рaзговaривaл. Не знaю, помогло ли это ему в смерти, но мне это очень помогло жить.