Цитаты из книги Kiri sinule

И Млечный путь делит небо наискосок. Ты знаешь, это похоже на какую-то гигантскую дробь. В числителе — половина Вселенной, и в знаменателе — другая половина. Всегда ненавидела эти дроби, числа в каком-то квадрате, в кубе, какие-то корни. Все это такое бестелесное, непредставимое, совершенно не за что ухватиться. Корень он и есть корень — у дерева. Крепкий, лезет, хватается, жрет землю, цепкий, сосущий, неудержимый, жадный, живой. А тут ерунда какая-то закорючкой, а туда же — корень!

Всё на свете зарифмовано со всем на свете. Эти рифмы связывают мир, сбивают его, как гвозди, загнанные по шляпки, чтоб он не рассыпался.

Очень трудно расставлять запятые про казнить и помиловать. Все знаю, все понимаю, а трудно.

“Оказывается, по последним данным, покойный может слышать, и после смерти – из всех функций слух уходит последним. Саша, дочка, скажи мне что-нибудь!”

Ты знаешь, в этом все-таки что-то есть – жить, равняясь на скулу четвертого.

Непонятно, как можно посвятить себя науке побеждать, если сидишь все время над бездной и из тебя льется?

Все на свете должно заканчиваться так — мужчина, пройдя испытания, возвращается к любимой и кладет ей голову на колени.

Люди ругаются на полную, а мирятся наполовину, и так каждый раз от любви отрезается, и ее становится все меньше и меньше.

«Хочется уйти ото всех подальше и одиноко побродить. Невозможность остаться одному угнетает.»

«Большинство людей сближаются меж собой не по выбору, а как деревья, которые не выбирают ни своих соседей, ни опылителей, просто переплетаются ветвями и корнями, потому что разрослись.»

Смотрела в зеркало на складки вокруг глаз, сухую кожу на щеках, увядающую шею. Женщина высыхает сначала изнутри, в душе, а потом снаружи.

Думала: как же так – вот вены разбежались ручейками по ногам, волосы на лобке седеют. А это уже давно началось расставание с телом.

Еще я писал, что хочу стать самим собой. Я еще не я. Не может быть, чтобы вот это было мной.

Отчим перебирал без конца свои сокровища, расплющенные, стертые, с зернышками, с остатками арабской вязи, а я смотрел на него и удивлялся – он будто видит и монеты, и прошлое, и кто эти монеты чеканил, и как эти давно исчезнувшие императоры выглядели, а при этом паутина в углу или далекая фабричная труба за окном для него вовсе не существуют.

Пытаюсь войти в музыку, остаться наедине с собой, а не получается. Будто у музыки заусенцы.