Мы, животные

У всех есть права. Кого к кровати привязывают — у него есть права. Кого в темницу сажают — у него есть права. У младенца, который плачет, — у него есть права. Да, у тебя есть права. Возможностей только нет.

Тишина — это милость, это максимум счастья, какое нам отпущено.

"...мы просто горстка семян, которую Бог кинул в грязь и дерьмо. И мы тут сами по себе."

Просто больших мальчиков любят по-другому, чем маленьких: они твердеют, и с ними надо твердо.

Я не мог, конечно, ей ответить, сказать правду: я боюсь. Единственной, кто в нашей семье решался что-то подобное произнести, была Ма, и чаще всего она не боялась даже, а просто ей лень было самой спускаться в подпол или она хотела заставить Папса улыбнуться, пощекотать её, подразнить, притянуть к себе, хотела дать ему знать, что по-настоящему только одного боится - быть без него.

Мое излюбленное хобби — находить учителей, чтобы ими восхищаться, и, найдя, восхищаться до обалдения.

С некоторых пор я тайком упражнялся в словах и в горькой озлобленности. Я вел дневник — в нем оттачивал оскорбления в адрес их всех: родителей, братьев. Я стал смотреть на них новым взглядом — разъедающим, недобрым.

Я хотел и свое тело отдать этой быстроте, хотел почувствовать скользящую мощь и тягу течений, хотел, чтобы меня метнуло со всего размаха на скалы внизу, - я хотел, чтобы Папс меня отпустил и я умер.

У нас был наш синий мяч, и была наша злость, и было вечернее темнеющее небо, и углы крыш на фоне сумерек, и антенны, и телефонные кабели, и воронье карканье вдалеке.

<...> почему нас не ищете, почему не делаете, что положено, искать надо было, а вы не искали, потому что вы дрянь, дрянь, дрянь, дрянь, дрянь, почему так себя ведете, почему такое дрянное поведение, ненавидим вас, искать надо было, ненавидим, все вас ненавидят, в другой раз ищите давайте, ясно вам, ищите в другой раз.

Ма встала со стула, одним быстрым движением подняла трубку и положила ее обратно – и сколько-то времени никаких звонков, может быть, целую минуту, достаточно, чтобы наши уши отдохнули и напряженные мышцы расслабились, достаточно, чтобы мы запомнили и сполна осознали то, о чем давно подозревали: тишина – это милость, это максимум счастья, какое нам отпущено. Но потом они зазвучали снова, эти звонки, и продолжались.