Полковникові ніхто не пише

Вдруг солнце пронзило крышу из густой листвы, и на мокрую траву, трепеща, как птица, упал свет. <...> Это не птица. Это солнце просквозило.

Когда что-то движется, осознаешь течение времени. А до этого нет.

В начале восьмого на башне зазвонили колокола киноцензуры. Отец Анхель, получавший по почте аннотированный указатель, пользовался колоколами, чтобы оповещать паству о нравственном уровне фильмов. Жена полковника насчитала двенадцать ударов.
– Вредная для всех, – сказала она. – Уже почти год идут картины, вредные для всех. – И, опустив москитную сетку, прошептала: – Мир погряз в разврате.

Ему казалось, что его внутренности прорастают ядовитыми грибами и водорослями.

Полковнику никто не пишет.

– Не будьте наивны, – отозвался врач. – Мы уже слишком взрослые, чтобы надеяться на мессию.

Я была по эту сторону зеркала. По ту сторону была мать, вновь ожившая, протягивающая руки из своего застывшего пространства, чтобы воткнуть первые булавки смерти в мой свадебный венец.

— Осталось потерпеть несколько месяцев, — сказал он. — Уже точно известно, что бои будут в январе.

— Я совсем забыл! — воскликнул дон Сабас. — Всё время забываю, что у нас осадное положение.