Чужой

"Мау-мау" - это не название некой сказочной народности, не забавное прозвище и не звукоподражание кошачьему мяуканью. Это одна из самых горьких и противоречивых страниц в истории Кении.
В комментариях к рассказам кенийских писателей, переведенных на русский в советское время, говорится, что "чтобы скрыть от мировой общественности кампанию разнузданного террора, организованную в середине 50-х годов нынешнего века белыми поселенцами Кении против африканского населения страны, колонизаторы сфабриковали миф о так называемом террористическом тайном обществе «мау-мау», против которого они якобы и проводили свои карательные экспедиции. В это время английские колониальные власти создали в Кении резервации, куда насильно сгоняли африканцев, чтобы изолировать их от белых." До сих пор информация об этом движении, как и о происхождении названия, противоречива, многие годы повстанцы считались вне закона, а теперь почитаются на родине как герои. Цели их изначально были благородными - они пытались освободить родину от колониального ига, хотели, чтобы их сородичи сами распоряжались на своей земле. Вот только методы их были зачастую не лучше, чем у колонистов. Обнародованные документы свидетельствуют о немыслимых зверствах с обоих сторон. Исследователи спорят о количестве жертв, а вот что утверждает википедия:

Британские войска:
Убито: 200
Ранено: 579
Повстанцы:
Убито: 12-20 тысяч
Гражданские лица:
Убито и умерло в концентрационных лагерях: 50-300 тысяч

Нам, разумеется, отсюда не видать, что происходило на самом деле. Но события нашли отражение в кенийской литературе. Молодые писатели, детство и юность которых пришлись на те годы, пишут о том времени с горечью, яростью и с сарказмом.
Рассказ Леонарда Кибера "Чужой" написан от лица маленького мальчика, чьими глазами мы видим происходящее, точнее, от лица взрослого человека, вспоминающего историю из своего детства.

Размахивая длинным листом, он затопал ногами и поклялся, что приказ этот подписан лично комиссаром округа. Мы, дети, сидели впереди, у самого помоста, на котором стоял вождь, а взрослые, подобно овцам Христовым, толпились позади. Я разглядел жирные черные каракули — они вились внизу длинного листа, как вьется на картинке дым от ковбойского пистолета; вождь поклялся, что это подпись самого окружного начальника Робинсона (не стоять мне на этом месте, если это не так, сказал он). Но если кто решил, что это и есть весь приказ, то здорово ошибся. Потому что, кроме того, там еще говорилось, что каждый день без пяти шесть полицейская сирена будет возвещать в новой деревне комендантский час, а пять минут седьмого охранники имеют право стрелять в первого, кто попадется на глаза. Стрелять, как в собаку. Что же касается собак, то нам давалось три недели сроку. За это время мы обязаны были удавить всех наших собак, которых почему-то заподозрили в том, что они обязательно загадят нашу новую чистенькую деревню и укусят нашего окружного начальника Робинсона. «Моего лучшего Друга», — сказал нам вождь. Будто собаки только о том и думали. (Если мы не забьем их камнями до смерти, сказал он, охранники будут хватать каждую бродячую собаку, отвозить в поле и практиковаться на ней в стрельбе по мишени, после чего хозяину собаки придется захоронить труп и уплатить по пяти шиллингов за каждую израсходованную пулю.)
«Не повезло и тем, кто держит коров и коз, — продолжал вождь. — За пять недель все мясо не съешь. А потому, — сказал вождь, — надо оставить животных на старых дворах и пусть их разворуют террористы или охрана — все равно кто. Впрочем, если кто-то хочет иметь молоко, можно взять пару коров с собой на свой новый участок в одну восьмую акра. Кроме того, никто не запрещает нам держать кур, только пусть они не шляются где попало».

Стиль ернический, фиглярский, автор будто кривляется, а пишет он о совсем невеселых вещах - о жизни в резервации, напоминающей концлагерь, с комендантским часом и реальной возможностью погибнуть в любую минуту. Иначе, наверное, об этом писать невозможно, ведь под его злым шутовством кроется боль и нешуточная ненависть. Надо заметить, что переселение народа кикуйю в резервации означало в том числе их разрыв с предками, кости которых по обычаю хоронили рядом с домом.
Но однажды в селение пришел сапожник, которому, как оказалось, было наплевать на чрезвычайное положение - он просто делал свое дело и никого не боялся. Может, просто потому, что был немым или это была скрытая форма сопротивления? Пришел, когда захотел, и ушел, когда захотел, и ничего с ним не смогли сделать ни священник, ни охранники.
Конечно, история о сапожнике просто фабула, а главным в рассказе, как мне кажется, является именно фон, на котором разворачиваются события. И оптимистичная концовка дает персонажам рассказа надежду на то, что темные времена в их жизни однажды минуют.