Страсти по Максиму

В наше время очень много людей, только нет Человека.

Как и Горький, Андреев рано увлекся Шопенгауэром, а затем Ницше.
«Еще в гимназии, классе в 6-м, начитался он Шопенгауэра, – вспоминала сестра его матери З. Н. Пац­ковская. – И нас замучил прямо. Ты, говорит, думаешь, что вся вселенная существует, а ведь это только твое представление, да и сама-то ты, может, не существуешь, потому что ты – тоже только мое представление".

«На “Собрании сочинений”, которое Леонид подарил мне в 1915 г., он написал: “Начиная с курьерского „Бегемота“, здесь всё писалось и прошло на твоих глазах, Алексей: во многом это – история наших отношений”.

Во время этого разговора Андреев «льнет» к Горькому, тянется к нему «вплоть». И в то же время ненавидит его.
«Обняв меня за плечи, он сказал, усмехаясь:
– Ты – всё видел, черт тебя возьми! <…> И, бодая меня головою в бок:
– Иногда я тебя за это ненавижу.
Я сказал, что чувствую это.
– Да, – подтвердил он, укладывая голову на колени мне. – Знаешь – почему? Хочется, чтоб ты болел моей болью, – тогда мы были бы ближе друг к другу, – ты ведь знаешь, как я одинок!»

Горь­кий – верующий без Бога, бессмертный без веры в загробное существование.

Портрет Андреева писался Горьким, еще не остывшим после схватки с великим Львом. Эти два портрета – как два зеркала, направленных друг на друга. Они создают два бесконечных коридора в обе стороны. И в каждом коридоре, в бесконечной перспективе, блуждает Горький.

А для Горького смерти словно не существует. Она для него «недоразумение», такая же ошибка природы и Бога, как всякое несовершенство человеческое, которое необходимо исправить. Не сейчас, так потом. Когда человек возвысится до Бога.

Оказыва­ется, Горький, этот борец и жизнелюб, всю жизнь душой тянулся к Леониду Андрееву, главной мыслью которого была мысль о смерти человеческой…

Так, Мари­на Цветаева писала в связи с этим: «Премия Нобеля. 26-го буду сидеть на эстраде и чествовать Бунина. Уклониться – изъявить протест. Я не протестую, я только не согласна, ибо несравненно больше Бунина: и больше, и человечнее, и своеобразнее, и нужнее – Горький. Горький – эпоха, а Бунин – конец эпохи. Но – так как это политика, так как король Швеции не может нацепить ордена коммунисту Горькому…»

Горький один из редких писателей, который любил литературу больше себя.

...ехидный шарж Кока (псевдоним Н. И. Фидели) под названием «Подмаксимки»! Там Горький был изображен в своей широкополой шляпе в виде большого гриба, под которым росли маленькие грибочки с физиономиями Андреева и Скитальца. И уж совсем крохотный грибок с лицом Ивана Бунина стыдливо выглядывал из-за спины… вернее, «ножки» маэстро.

Бунин – великий художник. Но его некролог о Горьком говорит о том, что он не выдержал испытания славой… чужой славой.

– Я не Венера Медицейская, не пожар, не балерина, не утопленник… И как профессионалу-писателю мне обидно, что вы, слушая полную огромного значения пьесу Чехова, в антрактах занимаетесь пустяками.
Впрочем, это по версии виновника скандала. В газете «Северный курьер» написали, что он орал на публику так:
«Что вы глазеете!»
«Не смотрите мне в рот!»
«Не мешайте мне пить чай с Чеховым!»

...приди Христос в русскую деревню – его девки засмеют.

Дорога была загорожена дрожками в одну лошадь, поперек ее стоял верховой конь; Льву Николаевичу нельзя было проехать. Он уставился на Романовых строгим, требующим взглядом. Но они, еще раньше, отвернулись от него. Верховой конь помялся на месте и отошел немного в сторону,пропуская лошадь Толстого.
Проехав минуты две молча, он сказал:
– Узнали, дураки.
И еще через минуту.
– Лошадь поняла, что надо уступить дорогу Толстому».

«Вы любите меня, А. М.?»
В самом вопросе как бы нет подвоха. Любите ли вы меня как человека, как писателя? Но Горький страшно смущен. Дело в том, что он не знает ответа на вопрос: любит ли он Толстого? Боготворит – да.
Но любит ли?

И только за Горьким стоял какой-то «еще бог», который выглядывал из-за его долговязой фигуры и строил рожи толстовскому «Богу в себе».