[Про]зрение

Любопытно, сказал он, как нечувствительно для нас меняют слова свое значение, как часто используем мы их, чтобы выразить ими совершенно противоположное тому, что выражали они прежде и, подобно постепенно замирающему эху, еще продолжают выражать.

все мы продолжаем лгать, говоря правду, и говорить правду, обманывая,

Ибо не лжет старинная, веками испытанная и малость перефразированная поговорка, и пятьсот синиц в руках в самом деле лучше, чем пятьсот один журавль в небе.

Что же, надеюсь, мы еще увидимся и при более благоприятных обстоятельствах. Они, похоже, заблудились где-то, сбились с пути. Кто. Благоприятные обстоятельства.

запах рисового кекса – как эманация вечности

Ибо незыблемое правило любой власти гласит, что голову следует снять с плеч прежде, чем в ней зашевелятся крамольные мысли, ибо тогда уж поздно будет.

Начальство не только не останавливается перед тем, что принято считать абсурдом, но и охотно прибегает к нему, чтобы затуманить разум и уничтожить здравый смысл.

Право – не абстракция, оно существует, даже если не уважается.

Я никогда не сплю в такое время.
Чтобы поспать, всякое время годится, сказал бы на это мой кот.

А если выражаться не столь церемонно, эти люди, глядясь в зеркало своей жизни, ежедневно плюют в лицо тому, кем были они, слюной того, чем стали ныне.

Дурному вкусу должна быть посвящена глава в истории мировой культуры, причем будет она одной из самых пространных и сочных.

Можете спать спокойно.
Было бы гораздо лучше, господин председатель, хранить спокойствие наяву, а не во сне.

Заведомо зряшная трата времени — спрашивать полицейского, как он узнал то, что знает, или уверяет, что знает. Отлично сказано, доктор, бога ведь тоже не спрашивают, как это он стал вездесущим, всезнающим и всемогущим. Только не говорите, что полицейские — ныне в статусе бога. Нет, ну что вы, мы всего лишь его смиренные представители здесь, на земле. Я прежде думал, это церкви и священники. Церкви и священники — во втором эшелоне.

Комиссар взглянул на часы. Торопитесь, с намёком спросил врач. Нет, доктор, никуда я не тороплюсь, просто спрашиваю себя, не помешал ли я вам обедать. Обедать нам ещё рано. Да вот я тоже прикидываю, скоро ли уйду отсюда с нужными мне ответами. Вы уже знаете, какие ответы вам нужны, или вам нужны ответы на ваши вопросы, спросил врач и прибавил: Это ведь не отдно и то же.

Не теряйте надежды, скажет им комиссар, о существовании заговора свидетельствует уже то, что о нём не говорят, и молчание в данном случае — явный знак согласия.

Право — это не абстракция, сухо ответил министр обороны, право надо заслужить, а они его не заслужили, а прочее — пустые разговоры. Вы совершенно правы, сказал министр культуры, право — не абстракция, оно существует, даже если не уважается.

<...> Все мы продолжаем лгать, говоря правду, и — говорить правду, обманывая.

Мы же не камни говорящие, не пни с глазами, ответила женщина, в самой истине всегда есть крупица какого-то смятения и беспокойства, да и как иначе, ведь мы — я имею в виду не одну лишь хрупкость нашего бытия — не более чем крохотный дрожащий огонёк, что в любую минуту может погаснуть, и нам страшно, да, и прежде всего мы испытываем страх.

<...> Сначала вам придётся ответить на вопрос, который мы вам задали. <...> Я уже ответил. Тот ответ не годится, давайте другой. Это единственный ответ, потому что правдивый. Вы так полагаете. Неужели же я должен что-то выдумывать. Да, займитесь-ка, очень нас обяжете, если не торопясь выдумаете такое, что в соединении с некоторыми техническими усовершенствованиями даст нам наконец то, что мы хотим услышать.

А расскажешь, что семнадцать сумели противостоять восьмидесяти трем, никто не поверит, ибо времена сражений, выигранных с божьей помощью, миновали