Цитаты из книги Шутовский колпак

Шутам ведь тоже иногда бывает грустно.

«В жизни — как на сцене: если ничего не делать, то ничего и не происходит», — любит повторять Сэм.

Мало кто может гордиться тобой просто так — оттого, что ты хороший человек.

«Из тебя надо сделать настоящего мужика», — говорил он все время, когда я был маленьким. Кто такой настоящий мужик, я не знал, но знал, что не хочу им становиться, если настоящий мужик похож на деда.

Когда я рядом с ним, я все время чувствую, что во мне что-то не то. Что я хуже, чем на самом деле. Что мне чего-то не хватает, чтобы быть для него хорошим. Дед заставляет меня стыдится себя самого — и всего, что я люблю, тоже стыдиться. Хочешь — не хочешь, а так отчего-то получается, когда дед рядом.

Шутам ведь тоже бывает грустно.

... если ты вырос в театре кукол, то проскочить в щель между кринолином и притолокой — раз плюнуть.

Ведь тебя провожают намного раньше, чем на деле уезжаешь. Все уже привыкли к тому, что тебя нет и ведут себя так, словно это уже не ты.

Белыми становятся черные дорожки, будто кто-то решил враз их перекрасить, мелкая снежная крупа превращается в лохматые хлопья и падает, падает, укрывает все густым молочным туманом, хрустящим, как лимонные вафли, и пахнущим льдом.

Мне всегда казалось, что операции — это очень страшно.

Но только один раз я видел, как Сэм плакал не на сцене. Это было уже давно — на него с другом напали на улице, недалеко от театра. «Он просто взял меня за руку».

Я уже нашел в шкафу старую спортивную сумку и притащил в театр. Когда мне отдадут Шута, я спрячу его туда — чтобы Сашок ничего не заметила. А потом подарю — на день рождения. Если бы людей можно было положить в сумку, я бы упрятал туда Сэма — чтобы он не уехал. Чтобы он всегда был рядом.

В театре всё на виду и всё спрятано от тех, кто не представляет, как он устроен. Я знаю – рано или поздно Сашок выпрыгнет как чёрт из табакерки. А вот если специально искать – тогда ничего не получится.

Во мне теперь только настоящий Шут – шут, который сильнее королей.

— Я думал, что актеры в Доме — как списанные куклы, — ляпнул я и тут же готов был сгореть со стыда. Голову словно окунули в горячую ванну. Теперь Ефимович точно обидится. А он только рассмеялся: — Списанные! Тебя не могут списать, пока ты сам себя не спишешь.

Я вдруг понял Сэма совсем, до донышка — и ощутил его одиночество, с которым он, наверное, просыпался утром и засыпал вечером, огромное, никуда не исчезающее одиночество, даже если вокруг и полным-полно людей.

— Он не педик! Он человек! — выкрикнул я. — Самый лучший человек! Дед побагровел. — Люди — это люди. А педики — это педики. Извращенцы. — Сам ты извращенец! — изо всех сил заорал я, не веря, что это я ору. Что это я осмелился возразить деду. И что я теперь сам по себе — а его презрение мне нипочем. Что сказанное сильнее несказанного.

Когда-нибудь я вырасту. Вырасту до того, чтобы не плакать. Никогда.

Пока ты не сделал куклу, ты и сам какой-то ненастоящий.