Цитаты из книги Домосед

Они приходили четыре раза в неделю. Четыре – плохое число.
Число смерти.

Она была похожа на большое красивое насекомое, медленно ползущее по поверхности бутерброда с джемом. Осторожно, осторожно, шевельнись – замри, шевельнись – замри, слишком резкое движение – и утонут лапки…

– Не дозволено кричать, нужно брата привечать.

... На их лицах были разные выражения…
На этих – одно. Исступленное, дурное, бешеное. Мутные глаза смотрят только вперед, исподлобья; подбородок прижат к груди, губы стиснуты; руки в карманах, острые локти – в стороны; шаг ритмичен и быстр; по прямой, только по прямой: я – иду – я – спешу – дышу – догоняю – не вижу – не слышу – не терплю – ненавижу. Неправильные глаголы. В неправильном месте…

Но пожар оставляет на доме клеймо. После пожара дом, сколько ни ремонтируй его, меняется навсегда – как меняется человек, перенесший клиническую смерть или тяжелый инсульт. Запах гари со временем выветрится… Но запах страха, запах несчастья и боли впитают стены. Запах ада.

Старик умирал так долго и обстоятельно, с таким усердием и какой-то даже дотошностью, что под конец я и сам стал чувствовать себя неважно, стоило мне только взглянуть в его сторону.

В черных восточных практиках восемь также считается магическим числом – это я давно еще вычитал в книгах старика.

Старик бесил меня. Он вызывал у меня ту специфическую смесь раздражения и жалости, какую обычно вызывают очень старые родители у своих почти старых детей или супруги с тридцатилетним стажем – друг у друга. Или безнадежные больные – у хороших врачей.

– Мой Ландау говорил, что семья – кооператив. К любви это не имеет никакого отношения.

Так бывает. Не понимаешь чего-то, не понимаешь, умираешь от любопытства, силишься понять – а потом, когда ты уже в полушаге от разгадки, вдруг устаешь. И уже не хочешь ничего знать.

... когда дом горит, смелые выпрыгивают из окна – и иногда выживают, трусы остаются – и гибнут в пожаре.

Ну… Как Новый год встретишь, так его и проведешь! – Она выпила залпом.
Да, так и проведешь. И все последующие годы тоже. До скончания времен – остановившийся миг…

– Ты мое взял, я твое возьму. Аминь!

– Не отдам, – сказал я и включил телевизор.
Не из вредности, нет. Я все равно собирался это сделать: не могу долго жить без теленовостей – своего рода клаустрофобия.

«Что поделаешь? Такой уж у нас климат: полгода холодно, остальные полгода – зима», – говорил Лев, натягивая шерстяной свитер.

Может быть, кроме последнего мгновения есть что-то еще – райские кущи, адское пламя, абсолютное небытие – может быть. Допускаю. Даже наверняка так и есть. Но чтобы уйти туда, чтобы прервать свой последний миг, нужно быть абсолютно свободным. Нужно, чтобы тени забрали все твои вещи. Нужно, чтобы здесь тебя ничто не держало.
Как правило, так не бывает. Кто-то или что-то держит.

Жизнь после смерти – затянувшееся мгновение. Если ты замерз на свалке – вовеки веков будешь мерзнуть на свалке. Перестал дышать, лежа в камере у параши, – вовеки веков будешь чувствовать этот смрад. Если ты умер в своем доме, в одиночестве – отныне и всегда пребудешь в своем доме, в одиночестве…

Но это как… Как бессонница. Когда вроде бы вот-вот заснешь, но все не засыпаешь… И такая усталость! Такая усталость, сил нет!

– Хозяин-господин… Я твое взял – ты мое возьмешь. Аминь.