Братья

Сладок дух вишневого листа, крепко горькое дыханье дуба, свербит в носу от молодого чеснока, туман и пряность в голове от укропа. Весь двор купается в огородной, садовой, лесной сентябрьской истоме: прячут на зиму в кадушки осенние ароматы.

Есть такие ключи, которые замерзают на зиму, перестают бить. Где-то в глубине вода накопляется, а на виду иссякла. Приходит тепло — ключ опять бьет. Веру надо побуждать к действию, иначе она — как такой родник.

А Ленка? Это же — прелестная девчонка, я ее страшно люблю. Вы послушали бы, как она болтает! Я ей обещала подарить домик, а она спрашивает: а что, у домика будет открыватка и закрыватка? Понимаете? Нет? Ну, дверная задвижка! Прелесть! Книги у нее бывают порусские и понемецкие, бороденку она называет бородавкой, или, например, знаете вы такое число — половинадцать? Я без ума от нее, Карев.

Он слышал, какою горечью отчаяния был наполнен кругом него мир, какую горечь утраты заключало в себе его сердце — сердце Никиты, и тайный, боязливый восторг глубоко содрогнул его.
Он пошел по улице, где погиб его брат, прежней своей походкой — чуть-чуть касаясь земли, — неся в себе первую отчаянную горечь утраты и первую робкую радость — радость приобретения утраты.

Он дорожил своими несчастьями, он знал, что незыблемо приходит время, когда величайшее горе прорастает доброй, безбольной, понимающей улыбкой.

"Что если бы все безумцы, Геростаты собрались в этом городе? Он ещё полон химер, окутанные сыростью камни кажутся сквозными, здесь нет пространства, каким глазом привыкли видеть его, здесь утро наступает в полдень, и лампы вновь загораются, не успев остынуть. Не призраки- живые люди скользят вдоль зыбких стен, струятся по мостам, перекинутым из мутной пустоты в мутную пустоту, колышутся испариной над бледными площадями. И все же, как будто- не живые люди, но призраки, призраки, призраки.

Созданное человеком создано преемством, и, если сын имеет уши, он должен услышать голос камня, положенного отцом.

Потники и анафемы неслись мимо него, волоча за собою груды, вороха и кучи скарба, оскаливая зубы, огрызаясь, в стадном бессердечии, в зверином стоне: спасай, спасай! спасай груды сундуков, вороха тряпья, кучи горшков - самое дорогое, единственно драгоценное, кровно любимое в анафемской этой жизни!

Никита топнул ногой:

• Что за подлость?
• Подлость? - переспросил Гольдман и помолчал. - Вам надо знать талмуд, - сказал он, чуть улыбаясь. - Там есть такое место: падает камень на кувшин - горе кувшину; падает кувшин на камень - горе кувшину; так или иначе - всё горе кувшину.

- Я по-прежнему занимался музыкой, писал симфонию...

• Писал симфонию? - простодушно воскликнул Ростислав. - Всю войну, четыре года? И больше ничего?
• Если хочешь - больше ничего. <...> Если не считать, что я мучился, падал духом и поднимался, что я смотрел и слушал.

Вечером дома, Никита не выдержал и разревелся: скрипка не давала ему покоя. Может быть, ему было горько, что от его желания кругом отмахивались, как от каприза баловня. Он не был баловнем, он редко, очень редко о чём-нибудь просил; наконец, он не был виноват, что родился в громадной семье, где постоянно было так много всевозможных желаний, что никто толком в них не разбирался.

Смерть есть смерть, не больше. И не в ней - о нет, - не в ней беспокойное значение этих часов! "Не в альте дело, а в скрипке". Не в том, к чему перейти, но в том, что оставить.

Евграф, придя к Василь Леонтьичу и увидав его впервые после ссоры из-за Никиты, долго и раздумчиво мотал головою.
— Усох ты шибко, Василь Леонтьич, — сказал он как будто одобрительно. — Легко будет тебя в гробу нести.