— Нет, никакая это не мазня! — к своему удивлению, я начинаю что-то растолковывать этому розовому телепузику на доступном ей языке. — Постмодернизм можно сравнить с растолстевшим, избалованным американским ребенком, развалившимся на диване перед телевизором. У него уже все есть, причем в самом шикарном исполнении. Ему в этой жизни больше ничего не надо. Вообще-то у него два ежедневных занятия.
Изабель смотрит на меня так, словно я Синтерклаас. Она счастлива, что наконец-то может серьезно поговорить об искусстве.
— Какие же?
— Просмотр новейших ситкомов и поедание новой фамильной марки чипсов.
Розовая Барбамама вся напрягается. Может, она пытается вникнуть в мой монолог?
— У этого ребенка больше нет системы отсчета. Он не в состоянии оценить, какой пакетик чипсов вкуснее. У него нет мнения о сериалах, которые он смотрит. «Мыло» как «мыло», чипсы как чипсы. Понимаете?
Изабель не понимает.
— Чипсы стали для него условным понятием. Нет смысла считать один пакетик вкуснее другого, если знаешь, что все равно не получишь один и тот же пакетик дважды. Другими словами, ничто больше не является исключительным, или все является исключительным в равной степени.
— Ну хорошо, чипсы, а дальше?
— Вот эти чипсы и есть постмодернизм! Искусство уже давно не несет в себе реальных функций. Больше не надо ломать табу. Да и святынь никаких не осталось. Такие художники, как Энди Уорхол[42], это увидели. И принялись критиковать само искусство.
— А, это тот, что рисовал банки с супом?[43]
По-моему, сейчас она надо мной издевается.