Цитаты из книги Красные цепи

Колдовство и святость — вот две единственные реальности. Каждая представляет собой экстаз, уход от обычной жизни. Духовный мир нельзя свести лишь к высшему добру, но в нем обязательно представлены и носители высшего зла. У обычного человека не больше шансов стать величайшим грешником, чем величайшим святым. В большинстве своем мы всего лишь равнодушные, посредственные, смешанные создания, и следовательно, наши пороки и наши добродетели одинаково посредственны и не важны. И вот что я вам скажу: наши высшие чувства так притупились, мы так погрязли в материализме, что, столкнись мы с подлинным злом, мы, вероятно, вряд ли сумели бы его распознать. Так как очень трудно стать святым, остается стать сатанистом. Это одна из двух крайностей. Можно гордиться тем, что тебя ценят за преступления так же, как святого ценят за добродетели. Чтобы отождествиться с любым из этих направлений, требуется колоссальная концентрация и железная воля. Такие люди, выбравшие худший путь, и становятся вампирами».

— Видите ли, «Красные цепи» не является библиографическим раритетом. Книжка, конечно, не самая известная и распространенная, но, если мне не изменяет память, последний раз она издавалась на русском языке примерно в начале девяностых, то есть лет двадцать назад. Думаю, что вы без труда найдете ее в общем читальном зале.

Татьяна Ивановна погасила лампу, взяла ключи и посмотрела на меня:

— Удивительно. Столько труда, и… Из всех книг, которые вы запрашивали за последние дни, только «Красные цепи» не является редкой. И насколько я могу судить, не представляет никакой ценности.

Родион всегда прекрасно владел одним из самых полезных навыков для человека его рода занятий -- навыком одиночества. Никаких привязанностей, никакой эмоциональной зависимости -- ничего, что может помешать в случае необходимости встать, взять заранее собранную сумку и исчезнуть, чтобы появиться в другой стране с новым именем, новой личностью и новой биографией. Одиночка практически неуязвим; но, если рядом появляется кто-то ещё: близкий человек, друг, любимая женщина, -- ты сразу превращаешься в малоподвижную мишень, которой, к тому же, можно манипулировать, используя твои чувства и слабости.

Я думаю о том, что в этом городе ничего не меняется. Его центр остаётся таким же, каким был сто, сто пятьдесят, двести лет назад: сырые серы стены, лабиринты дворов, несвежее влажное дыхание каналов, дома, сбившиеся в тесные группы кварталов. Сиюминутная мишура в виде вывесок и огней иллюминации, машин и экипажей, товаров на витринах лавок или магазинов меняется, облетая под порывами ветра времён, но унылый и чопорный дух старого города остаётся прежним: дух мертвеца, надменно взирающего на суету мира живых. Кажется, что даже обитатели домов остаются теми же, что и сто лет назад: люди, похожие на призраков, и призраки, похожие на людей. Гигантское болото, погребённое под тяжёлой могильной плитой города, выдыхает туман, просачивающийся сквозь сырые камни к мглистому небу, и его гнилостные испарения пропитывают разум, души и тела живущих.

Порыв ветра бросил в окно тяжёлые капли дождя. Алина вздрогнула, невольно посмотрела на влажную тьму, жадно липнущую к окну, и передёрнула плечами. Стоящие плотными рядами дома как будто пождидали, когда она выйдет на улицу. Где-то там, за их фасадами, такими разными, какими могут быть только человеческие лица, скрывались тёмные пустоты дворов-колодцев. За эркерами, похожими на вытянутые морды, башнями, уродливыми наростами, возвыщающимися над крышами, за вытянутыми или приплюснутыми окнами, каменными балконами, с которых, словно с отвисших челюстей, капала слюна дождевой воды, -- за этим всем притаилась безымянная смерть.