Ten Days in a Mad-House

Никогда и ни от чего я так не уставала, как от сидения на этих скамьях. Иногда пациентки клали ногу на ногу или наклонялись набок, чтобы сменить положение, но им тут же велели снова сесть прямо. Если они начинали беседовать, их ругали и приказывали заткнуться; если им хотелось пройтись, чтобы как-то размяться, их усаживали обратно и убеждали не двигаться. Что, исключая пытки, могло бы свести с ума быстрее, чем такое обращение? Эти женщины были посланы сюда для лечения. Я посмотрела бы, как те образованные доктора, которые признали меня сумасшедшей, тем самым показав свои способности, взяли бы совершенно разумную и здоровую женщину, заставили ее заткнуться и сидеть с шести утра до восьми вечера на жесткой скамье с прямой спинкой, не разрешали ей ни говорить, ни двигаться в течение этих часов, не давали ей читать и не позволяли узнавать что-либо о внешнем мире и его делах, кормили ее отвратительной едой, обращались с ней жестоко и проверили бы, сколько времени потребуется ей, чтобы сойти с ума. Пара месяцев превратила бы ее в калеку душой и телом.

На второе утро, когда началось наше бесконечное «сидение» длиною в целый день, две медсестры при помощи пациенток привели ту женщину, которая предыдущей ночью молила Бога позволить ей умереть. Я не была удивлена этой молитвой. На вид ей было около семидесяти лет, и она была совершенно слепа. Несмотря на морозный воздух в комнате, на ней было не больше одежды, чем на остальных пациентках, которую я уже описывала. Когда ее притащили в общую комнату и усадили на жесткую скамью, она начала причитать:
— О, что вы со мной делаете? Мне холодно, очень холодно. Почему мне нельзя остаться в постели или закутаться в шаль?
Затем она встала и попыталась нащупать дорогу прочь из комнаты. Сестры толкали ее обратно на скамью, а потом снова разрешали ей встать и бессердечно смеялись, когда она натыкалась на стол или край другой скамьи. В какой-то момент она сказала, что тяжелые туфли, выданные ей бесплатно, причиняют боль ее ногам, и сняла их. Медсестры велели двум пациенткам вновь надеть их, но женщина снимала их еще несколько раз и сопротивлялась, когда их надевали. Я сосчитала семерых человек, пытавшихся сообща надеть туфли ей на ноги. Затем старуха пыталась лечь на скамью, но ее постоянно поднимали. Она жалобно плакала:
— Пожалуйста, дайте мне подушку и накройте меня чем-нибудь, мне так холодно…
Услышав это, мисс Грюп села ей на колени и стала прижимать свои холодные руки к лицу старой женщины и к ее шее под воротником платья. В ответ на плач больной она жестоко смеялась, как и другие сестры, и продолжала издеваться над ней. В тот день старуху перевели в другую палату.

Меня перевели в палату номер 28 и наконец оставили одну, так что я могла удобно устроиться на кровати. Но это было невозможно. Кровать была высокой по центру, с покатыми краями. Моя голова, едва коснувшись подушки, наполнила ее водой, и мое мокрое белье передало свою влажность простыням. Когда вошла мисс Грюп, я спросила, не предоставят ли мне ночную сорочку.
— В нашем заведении таких вещей нет, — сказала она.
— Но мне не нравится спать без нее.
— Мне наплевать, — ответила она. — Ты теперь в общественном заведении и не жди особых милостей. Здесь все бесплатно, так что будь благодарна за то, что получаешь.
— Но город платит за содержание этого места, — настояла я, — И платит работникам, чтобы они были добры к тем, кто сюда попадает.
— Можешь не ждать особой доброты здесь, ты ее не дождешься. — и она ушла, закрыв за собой дверь.

К тому времени уже раздевали мисс Мэйард, и, как ни отвратительно было мое купание, я согласилась бы на еще одно, лишь бы спасти ее от этого. Представьте, каково больной девушке быть погруженной в ту ванну, которая заставила меня, полностью здоровую, трястись как в лихорадке. Я слышала, как она говорила мисс Грюп, что ее голова все еще болит из-за ее недуга. Ее волосы были короткими и почти полностью распустились. Она просила, чтобы сумасшедшей женщине велели скрести ее осторожнее, но мисс Грюп ответила:
— Никто здесь не боится причинить тебе боль. Заткнись, иначе будет хуже.