Цитаты из книги Оля

Отец у нее был странный человек: как запертый дом. Может, там внутри мягкие ковры, кальяны, серебро, да? А может, голые стены, трещины, тарантул бегает? Никто не знал.

До тех пор, пока не изобретен прибор, измеряющий силу, напряжение и горечь человеческого горя (а его, кажется, ещё не начали изобретать), невозможно решить задачу, чье горе горше, чье меньше, чье больше: А, выехавшего из пункта Б, или В, отправившегося ему навстречу из пункта Г.

Прекрасные юные принцессы, состарившись, опять делаются Золушками, таков уж закон.

Писать следует так, чтобы словам было тесно, а мыслям просторно.

Незaметно шли годы. Конечно, не стоило бы об этом упоминaть: годы - ведь это тaкaя штукa, что всегдa идут совершенно незaметно. И делaются зaметны только после того, кaк уже прошли.

Некоторые полагают, что у маленького человека и горе должно быть меньше, а у большого – больше. Ну и очень глупо полагают…

Незаметно шли годы. Конечно, не стоило бы об этом упоминать: годы - ведь это такая штука, что всегда идут совершенно незаметно. И делаются заметны только после того, как уже прошли.

...до чего же скучновато жить на свете человеку, не умеющему удивляться и радоваться своему удивлению.

Когда надо чего-то ждать - не кипеть, не волноваться, не рваться, а давать себе отдых. Выключаться, как плитка или лампочка, у которой выдернули вилку из штепселя, когда незачем тратить энергию.

Когда человек начинает раздумывать, и задумываться, и гадать о том, что могло бы быть, если бы да кабы, он только сам себя терзает безо всякой пользы и даром теряет время и силы.

- Когда люди любят одинаково, - тихо и грустно сказала мама, - они не бывают ни выше, ни ниже.

- Сообразил, понял, только больше ничего не надо говорить. А то как на уроке получится, сказки расшифровывать нельзя - они тогда разваливаются...

- Ну ладно, мы люди, мы за себя постоим! Так ведь никакому живому существу не оставили тихого угла на всем земном просторе. Вот до чего эти гады фашисты добились. А больше ни до чего...

Это были лица друзей. Лица людей, чьи сердца в беде не черствеют, а становятся горячей, отзывчивей на чужую беду, чужое горе, чужое страданье.

Козюков схватился за волосы и долго не отпускал их из рук, точно решая — вырвать ли совсем, с корнем, или ещё погодить.

Шараф вежливо спросил: — Ну как? Ты кончил теперь "при исполнении"?

Ну что делать? Пойдём так и доложим командиру: "Слон. Стоит посреди леса".

— Знаю. Карытова. Ну так что ж? Грибоедов смешнее фамилия, а никто же не смеётся!

Анна Иоганна читала вслух басню Крылова "Мартышка и очки". Раскрытую книгу она держала в левой руке, а в правой у неё, как всегда, был наготове длинный карандаш. Наверное, для того, чтобы исправить, если понадобится, какую-нибудь ошибку в книге. Или, на худой конец, поставить на последней странице автору басни отметку за письменное сочинение.