Червона трава

-- Не хотите ли взглянуть на фотографию Господа Бога? --
предложил аббат Гриль.
-- Фото, а?
Вольф посмотрел на него. Тот не шутил,
внимательно-услужливый, нетерпеливый.
-- Я не верю, что у вас таковая имеется, -- сказал он.
Аббат Гриль запустил руку во внутренний карман сутаны и
извлек оттуда красивый бумажник из крокодиловой каштанового
цвета кожи.
-- У меня их тут замечательная серия, одна лучше другой...
-- сказал он.
Он выбрал три штуки и протянул Вольфу. Тот
пренебрежительно их обследовал.
-- Так я и думал, -- сказал он. -- Это мой однокашник
Ганар. Он всегда корчил из себя Господа Бога -- и в школьных
спектаклях, и просто на переменах.
-- Так оно и есть, -- сказал аббат. -- Ганар, кто бы мог
подумать, не так ли? Это же был лентяй. Лентяй. Ганар. Господь
Бог. Кто бы мог подумать? Вот, посмотрите эту, в профиль. Она
более четкая. Припоминаете?
-- Да, -- сказал Вольф. -- У него была здоровенная родинка
возле носа. Иногда он пририсовывал ей на уроках крылышки и
лапки, чтобы думали, что это муха. Ганар... бедолага.

Мэр откашлялся в свою слуховую трубку и взял слово за глотку, чтобы его задушить, но оно держалось стойко.

- Господа, - сказал он, - и дорогие сообщинники. Я не буду напоминать о торжественном характере этого дня, не более безупречного, чем глубины моего сердца, поскольку вам не хуже меня известно, что впервые с момента прихода к власти стабильной и независимой демократии двурушнические и неизменно демагогические политические комбинации, которые запятнали подозрениями прошедшие десятилетия, гм, черт, ни хрена не разобрать, сволочная бумага, буквы не пропечатались...

— Я обвиняю своих учителей, — сказал Вольф, — в том, что они своим тоном, тоном своих книг заставили меня поверить в возможную неподвижность мира. В том, что они заморозили мои мысли на определенной стадии (которая к тому же была определена не без противоречий с их стороны) и заставили меня думать, что когда-либо где-либо может существовать идеальный порядок.

— Ну да, — сказал месье Брюль, — ведь это вера, способная поддержать вас, не так ли?

— Когда замечаешь, что никогда не получишь к этому порядку доступа, — сказал Вольф, — и что нужно уступить наслаждение им поколениям, столь же удаленным от нас, как туманности в небе, поддержка эта превращается в отчаяние, и вы выпадаете на дно самого себя, серная кислота осаждает так соли бария. Говорю об этом, чтобы не уклоняться от школьной темы. Да, что касается бария, соль получается белого цвета.

— И довольно, больше никаких серьезных мужчин, — сказала Хмельмая.
— Никаких, — сказала Лиль. — Только жутких волокит. Которые танцуют, хорошо одеваются, чисто выбриты и носят розовые шелковые носки.
— По мне, так зеленые, — сказала Хмельмая.
— И с автомобилями по двадцать пять метров длиной, — сказала Лиль.
— Да, — сказала Хмельмая. — И заставить их пресмыкаться.
— На коленях. И на пузе. И они оплатят нам норковые манто, кружева, драгоценности и домработниц.
— В накрахмаленных фартуках.
— И их не любить, — сказала Лиль. — И показать им это. И никогда не спрашивать, откуда у них деньги.
— А если они окажутся слишком умными, — сказала Хмельмая, — их бросить.
— Это будет чудесно, — восхитилась Лиль.