Молодые годы короля Генриха IV

Ничто не делает человека таким таинственным и непостижимым, как внутренняя твёрдость.

Злая женщина — все равно что злой зверь.

Зрелость удаляется от истоков чувств и забывает их. Кто сохранит к ним близость, будет жить и станет человеком.

Увы! Когда забьется сердце, разум умолкает.

Больше всего спешит тот, кому ничего судьбой не предназначено.

Когда смешное ужасно, оно тем смешнее.

Творение иной раз выше художника.

Друзья — народ тяжёлый, всегда чувствуешь себя с ними как-то натянуто и начеку, и всегда нужно быть готовым дать в чём-то ответ.

Причиной религиозных войн является вовсе не вера, да и люди от них нисколько не становятся благочестивее. Для одного такая война - средство осуществить собственные честолюбивые замыслы, для другого - способ нажиться. Святые появляются не во время религиозных войн. Эти войны, напротив, ослабляют и народ и государство. Оно становится добычей своекорыстных вожделений.

Люди не прочь прихвастнуть даже постыдными деяниями

[...] наставления, как управлять государством и как вести войну, что, впрочем, одно и то же.

- Вовсе нет нужды открывать всем и каждому, кто ты.
- А вы небось и сами не знаете, - нашёлся восьмилетний мальчик.
- Главное - всегда оставаться там, где хочешь быть, - отвечал пожилой придворный.

больше не плачет, ни на кого не смотрит: она уже начала удаляться отсюда. Марго чувствует это, хочет позвать себя обратно, но пути назад закрыты. Марго! Неужели никогда? Вернись, если можешь! Не можешь? Меркнешь? Ускользаешь?

Черты герцога Гиза приобрели за это время суровую жестокость. Он уже не изливал, как некогда, блеск своей красоты на простонародье и почтенных граждан, это был уже не сказочный герой их жен. Все приманки теперь не нужны, не нужно ни соблазнять, ни задаривать. Теперь можно просто приказывать.

Этот принц из Пиренеев, стремящийся завоевать французское королевство, мог бы внять советам какого-нибудь Макиавелли: тогда провал, ничего бы не удалось.

... люди Генриха вели войну ради того, чтобы жить, а иные – ради высшей жизни, и называли они ее иногда верой, иногда свободой.

— Как прекрасен ваш замок Лувр, мадам! Но все, что придает ему блеск, идет с вашей родины. Архитектура ведь итальянская, — «так же, как и искусство изготовлять яды», хотелось ему добавить. Она пожала плечами, ибо из этих двух искусств первое было ей совершенно чуждо. Да и свою Флоренцию она ничуть не любила: в молодости она была там несчастна и подверглась изгнанию.
Однако мадам Екатерина умела быть только собой и ничем иным; этим она и была сильна, пока жизнь ее не сломила.

Только самые ничтожные люди способны возомнить себя великими, если какое-либо движение изолгавшегося и обезумевшего сброда вдруг вознесет их на вершины, где им совсем не место.

Наибольшая опасность для мыслителя - это слишком много знать.