The Vegetarian

Посмеявшись, она думает, насколько странно то, что называют жизнью. Что бы ни случилось с человеком, какое бы ужасное событие ни обрушилось на него, он продолжает есть, пить, справлять нужду, мыться. Иногда даже громко смеется.

Если кому-то и можно навредить, так только самой себе. Это единственное, что ты можешь сделать по своей воле. Однако и это не получается так, как ты хочешь.

Единственное, чему я доверяю, – моя грудь. Я люблю свои груди. Потому что ими нельзя никого убить. Ведь и руки, и ноги, зубы и язык, и даже взгляд – это оружие, способное убить и нанести вред. А груди на такое не способны. У меня есть две такие круглые груди, и значит, все нормально.

Пока Жена не стала вегетарианкой, мне и в голову не приходило, что она какая-то особенная. Если говорить начистоту, при первой встрече я не нашел в ней ничего привлекательного. Невысокого и не маленького роста, не длинная и не короткая стрижка, желтоватого оттенка сухая кожа, обычные глаза, немного выступающие скулы, одежды блеклых тонов-словно страх выразить свою индивидуальность мешал ей выбрать яркие цвета.

Что я собираюсь проткнуть, становясь такой острой?

Когда весенним днем она стояла на платформе станции метро и чувствовала смерть, поджидавшую ее через несколько месяцев, когда думала, что кровь, постоянно сочившаяся из нее, есть тому свидетельство, она уже понимала. Понимала, что давно мертва. Что ее утомленная жизнь не более чем просто видимость жизни или театральный спектакль. Лицо смерти, стоявшей совсем рядом, было знакомо ей, как будто это вернулся кровный родственник, которого она давно потеряла.

В не не было изюминки, однако и особые недостатки не бросались в глаза, и поэтому она стала моей женой. Мне не приходило в голову искать хоть какой-то намёк на изящество, или изобретательность, или оригинальность, но у меня вполне устраивал её скромный характер.

Сестра... Все деревья на свете нам братья и сёстры.

Как бы глубоко ни дышала, на душе легче не становится.
Какие-то крики, завывания слились, образовав одно целое, и застряли там, под ложечкой. И все из-за мяса. Я ела слишком много мяса. Души всех этих животных скопились в этом месте. Это точно. Кровь и мясо переварились и разнеслись по всем уголкам тела, непереваренное превратилось в отходы, и только эти души настойчиво цепляются за впадину между ребрами.

Для того чтобы понравиться ей, я не притворялся умным и образованным, не дёргался, опаздываю на встречу с ней, не маялся, невольно сравнивая себя с мужчинами из модных журналов: причин для этого не было.

Пошел уже пятый год нашей совместной жизни, но поскольку пылкой любовью мы никогда не страдали, то ни особых разочарований, ни усталости друг от друга мы не чувствовали.

Смущение в нем вызывало лишь то, что отношение свояка к их с ней совместной жизни выглядело слишком поверхностным, что он решил бросить жену запросто, как выбрасывают на помойку сломанные часы или домашние электроприборы.

Все его предыдущие работы были выполнены в весьма реалистичной манере. Для него, с помощью трехмерной графики и документальных картин создававшего сцены повседневной жизни человека, истасканного и разодранного посткапиталистическим обществом, этот чувственный — просто чувственный — образ казался чем-то чудовищным.

Характер жены, эта её готовность к послушанию, этот осадок от покорности, печалью лежащий на ее сердце, - все это душило его.

Время – до жестокости равнодушная волна, поэтому и ее жизнь, которая сжалась до твердого комка из одного лишь терпения, неслась дальше в общем потоке.

В его фильмах было так много крылатых существ, но в тот самый миг, когда ему самому требовалось взлететь, крыльев не оказалось.

ты пила такой эликсир для укрепления здоровья? Жена понюхала содержимое стакана и помотала головой: – Но это не китайское лекарство.

"Ответственный за больного должен быть здоровым".

И впервые четко, как откровение, осознала долгое время, прожитое с ним. Время, лишенное радости и естественности. Время, заполненное лишь заботами и терпением, полной отдачей всех ее сил. Этот выбор сделала она сама.