Онича

Болело в самой середине тела, где распадалась, изглаживалась память.

May по-прежнему красива. Ее волосы поседели, солнце и ветер прорезали морщинки вокруг глаз, по обе стороны рта. Руки огрубели. Она говорит, что стала тем, кем всегда хотела быть, — итальянской крестьянкой. Женщиной из Санта-Анны.

У смерти звучное и ужасающее имя — квашиоркор. Его дали ей врачи. У детей перед смертью волосы меняют цвет, высохшая кожа становится ломкой, как пергамент. Ради обладания несколькими нефтяными скважинами мир закрыл для них свои двери, закрыл реки, морские острова. Остался только пустой и безмолвный лес.

...Финтан не может забыть ни взгляд голодных детей, ни мальчишек, лежащих в траве у Оверри, у Омеруна, там, где он бегал когда-то босиком по твердой земле. Не может забыть взрыв, что уничтожил в одно мгновение колонну грузовиков, доставлявших оружие в Оничу 25 марта 1968 года. Не может забыть обугленную женщину в джипе, ее съежившуюся, устремленную в белое небо руку. Не может забыть названия нефтепроводов: Угелли-Филд, Нан-Ривер, Игнита, Апара, Афам, Короково.

У нее был странный взгляд, гладкий и твердый, как обсидиан, полный какого-то незнакомого света.

Это головокружение. Истина обжигает, ослепляет. Мир всего лишь преходящая тень, завеса, сквозь которую проглядывают древнейшие имена мироздания.

Однажды он сказал, потому что собирался в Африку: «Там люди верят, что ребенок рождается в тот день, когда был зачат, и принадлежит той земле, на которой это случилось».

Так вот, значит, что такое Африка — горячий и неугомонный город, желтое небо, где свет бьется, словно тайный пульс.

Я помню, ты говорил мне о смерти детей, о войне. Не прожитые ими годы пробивают зияющие дыры в стенах наших домов.

«Где-то далеко-далеко, за тридевять земель, есть страна, куда попадаешь после долгого путешествия, когда все позабыто, когда уже не знаешь даже, кем был…»