Благословенное дитя

Ты бегала без передышки, но твой ребенок крепко вцепился в тебя, и под конец тебя рвало беспрестанно. Ты отменяла репетиции, прогуливала тренировки, и тебя заменили другой балериной. Убери это, Исак! Убери! Я не хочу, понимаешь?! Я не хочу рожать! Во всяком случае, этого ребенка! Не сейчас! Однако Исак, от которого исходил какой-то странный запах, наотрез отказался убивать ребенка. «В тебе растет новая жизнь, Элизабет, жизнь», — сказал он и прикрыл за собой дверь. Твое тело, Элизабет, стало бесформенным, оно раздулось. «Чем от тебя пахнет, Исак? Переперченной едой? Потом? Туалетной водой? Мылом? Спермой? Кофе? Снегом?» — «Скоро ты увидишь своего ребенка, — сказал он, — и, если будет девочка, назовем ее Карин, ведь это прекраснейшее из имен».

В твоем божественно прекрасном теле, Элизабет, рос ребенок. И он не желал исчезать. Ты бегала вверх-вниз по всем лестницам, которые попадались на твоем пути. Ты бегала по улицам, не садясь в автобусы. Ты бегала в магазин за едой для себя и своего гениального супруга, бегала на репетиции в Театр оперы и балета, где выдыхала и втягивала живот, которого пока еще не было. Вверх-вниз, новые лестницы. По утрам ты отправлялась на пробежку и бегала до тех пор, пока не упала во время репетиции (падение было почти идеальным) и тебя не вырвало на двух подбежавших помочь девушек. Тебя вырвало на белые костюмы, прозрачные трико, гетры и балетные туфли, крепко завязанные крест-накрест вокруг лодыжки. Тебя вырвало, и запах рвоты перебил запах мела — повсюду мел, ты не выносишь его запаха, пол и твои туфли вымазаны мелом. Однако ребенок никуда не делся.

концов он велел ей сесть в машину и замолчать. Все постельное белье выстирано, выглажено, аккуратно свернуто и разложено по полкам в бельевом шкафу. В последний день Роза встала в три часа ночи, чтобы перед отъездом привести дом в порядок, а в одиннадцать утра комнату для стирки заперли. Теперь там пусто, темно и холодно, и на перекладинах для сушки белья ничего нет. Ни голубого платья Молли, ни носков, рубашек и брюк Исака, ни купальника Эрики в крапинку. На двери по-прежнему висит листок, на котором нарисован дьявол с рогами на лбу и написано: «Детям строго воспрещается пользоваться сушилкой после купания. Нарушитель будет безжалостно наказан!» Сперва Роза хотела снять его — она обычно все мыла, прибирала, разбирала и сортировала, оставляя после себя чистые, гладкие и пустые поверхности, однако на этот раз решила не срывать рисунка, сама точно не зная почему. Она пропылесосила и вымыла с порошком полы, протерла окна и завесила их плотной тканью, чтобы никому из случайных прохожих не пришло в голову заглянуть в окно (и увидеть кресла, часы и секретер) и — не приведи Бог — забраться в дом. Она прошлась тряпкой везде — не было такого места в доме, куда тряпка ни добралась бы. Роза поднималась по стремянке под потолок, опускалась на колени, ложилась на живот, сворачивалась в клубок — но не забыла ни одного уголка, ни одного подоконника, ни одной поверхности, даже под шкафами и кроватями. Она отдраила туалеты и залила их синим моющим средством, а закончив с этим (где-то за пару часов до отъезда), разрешила сходить в туалет только один раз, и то перед тем, как все уселись в машину и двинулись в путь. Когда они дергали цепочку, унитаз наполнялся голубоватой жидкостью. Последний полдник из холодных котлет, вареной картошки, салата и лимонада — они быстро, почти без разговоров съели его, усевшись за кухонный стол. Для дома люди за столом — мужчина, женщина и три девочки — уже уехали. Дом выставил их за двери и теперь вновь стоял запертым, вычищенным и нежилым, готовясь к ночному и дневному мраку.